— Ты всё равно не поймёшь.

— Да и похуй, — выплёвывает она в трубку. — Никогда не понимала, почему одним достаётся всё, а другим — ничего.

Я закрываю глаза и выдыхаю.

— Потому что любовь, Алена, заслуживать не нужно. Это не приз и не трофей. Это не соревнование. Это обычная жизнь.

— Легко тебе рассуждать, когда ты для этой любви ничего не сделала.

— Думай, как хочешь, — мой голос спокоен, почти равнодушен. — У меня нет задачи тебя переубедить. Это твоя жизнь, живи её так, как умеешь. Но от моих детей держись подальше. И ещё, Алена… у меня к тебе обиды нет. Так что твоё прощение мне не нужно. Прости себя сама.

Я отключаюсь первой. Смотрю на погасший экран телефона, а в груди распрямляется что-то сдавленное.

Теперь всё правильно. Впервые за долгое время — правильно. Потому что я уверена: её больше не будет рядом с моими детьми. Её больше не будет в наших жизнях.

И мне искренне плевать, как сложится её судьба дальше.

— Я сделал выбор. Сделку необходимо оформить в кратчайшие сроки, — подписываю документы, что мне тянет секретарь, озвучивая свои условия по телефону. — Я не шучу. Неделя максимум, Золотов.

— Александр Игоревич…

— Я в тебя верю, ты знаешь.

Отключаю звонок, поставив свою последнюю закорючку.

— По всем вопросам к Суетову на ближайшие дни, ясно? — секретарь судорожно кивает, а я захлопываю ноутбук, стягивая пиджак со спинки кресла.

Беру телефон, на ходу набирая дочку.

— Готово? — спрашиваю у неё, на что слышу довольный голос, дающий мне отчёт.

Сумки собраны, указания врача выполнены, лекарства в дорогу куплены.

— Умница. Тогда встречаемся на квартире, — озвучиваю ей, глядя на наручные часы. — Я буду через час-полтора.

— Принято, пап, — с улыбкой отвечает Карина. — Как думаешь, она обалдеет?

В её вопросе чувствуется смесь буквально всех эмоций: волнение и восторг, предвкушение и страх.

— Уверен, что так и будет.

С полной убеждённостью озвучиваю дочери, хотя вот по поводу собственной персоны абсолютно не уверен. Но сейчас обе дочери нездоровы, и пусть разница в их состояниях колоссальная, помочь друг другу они точно не смогут.

И Юля это поймёт.

Вот только жаль, что она упустит важную деталь: я делаю это не только ради них, но и для себя.

Я хочу увидеть её. Хочу подарить ей опору в такой момент, показать, что её решение в корне неверно. Да, возможно, ей это и не нужно, она способна сама. Но я надеюсь, что моя самодеятельность хотя бы чуть-чуть поможет. Без каких-либо ожиданий… как бы ни хотелось.

— Ладно. Блин, и почему мы раньше этого не делали? — риторический вопрос, но я всё-таки отвечаю.

— Потому что мы развелись, и между нами было много недосказанностей…

Карина несколько секунд молчит, а потом её голос звучит осторожнее:

— Но мы ведь могли так ходить в фонд… не знаю, на обед.

Она говорит вполне разумную мысль.

Могли. Не каждый день, но временами показать, что мы рядом, могли.

— Сейчас мы осознаём, какие ошибки допустили, — отвечаю я. — Тогда даже и мысли не возникало.

— Да, — задумчиво замечает старшая. — Будем ждать тебя, пап. Даша уже почти собрала вещи.

Отключаю вызов, попрощавшись с дочерью, а сам размышляю над её словами. Но толку теперь от этого?

Человек ведь именно так устроен: рисует себе эфемерный план действий на уже случившееся. Потому что спустя время он знает, как надо было поступить. Он ведь уже прожил это и теперь, с высоты понимания, кажется, что можно было сделать лучше.

Да только кому нужны эти «лучше»? Игра жизни сыграна, реванша здесь не существует. Разве что решишь придумать новый финал и поставить на карту всё, чтобы сделать по-новому.

В моём случае, кажется, даже этот шаг не спасёт. Она не хочет даже шанса.

Спустя несколько часов наш самолёт приземляется в Пулково, и взбудораженным девочкам не терпится показаться перед Юлей. Я разделяю их предвкушение, потому что хочу увидеть её эмоции. Живые, как раньше.

Возможно, даже девичьи визги — как на день рождения или вскрытие подарков на Новый год. В такие моменты квартира наполнялась заливистым смехом, крепкими объятиями до боли и счастливыми улыбками.