Я обнимаю её. Глажу по спине, чувствуя, как хрупкое тело прячется у меня в ладонях, и её дыхание чуть учащается.

Она старается быть сильной, но я-то знаю. Она напугана. Измотана.

Её губы касаются моего уха, и она едва слышно шепчет:

— Не злись на Карину…

Говорит это так тихо, будто боится задеть какую-то тонкую грань во мне. Она защищает сестру. Потому что всегда была к ней прижата. Карина была её солнцем, её фронтовой подругой, её тихой стеной. И я это понимаю. Но сейчас во мне нет места ни пониманию, ни всепрощению.

Я лишь грустно улыбаюсь, с трудом удерживая эту улыбку, чтобы губы не задрожали.

— Я позвоню тебе, как только доеду. Обещаю, — говорю ей и выхожу из палаты, будто выныриваю из чьего-то сна.

Карина окликает меня.

— Мама…

Потом ещё раз, громче:

— Мам!

Но я не оборачиваюсь. Не хочу видеть в её глазах вину. Или, что хуже, уверенность, что всё снова обойдётся. Я просто плотно захлопываю за собой дверь.

Хватит.

В коридоре, слава богу, нет ни Саши, ни его мерзкой пассии. На посту охраны я внятно и спокойно, с тяжестью в голосе, объясняю ситуацию. Говорю, что женщину, которая сегодня приходила в палату, не стоит впускать больше даже на порог.

— Если она появится здесь снова, я лично пойду к главврачу, — говорю. — И с меня хватит. Я не стану молчать. Женщина в форме кивает. У неё в глазах страх, но и сочувствие. Наверное, тоже мать.

Мне обещают, что больше этого не повторится.

Я киваю. Иду прочь.

Сашу я нахожу на парковке. Он стоит один, прислонившись к своей машине. Его лицо напряжено, взгляд сосредоточен на мне.

Как будто он ждал. Знал, что я всё равно выйду к нему.

— Юля… — начинает он, осторожно, словно на тонком льду, — Я понимаю, что это перебор. Если бы я знал, клянусь, я бы не допустил…

— Ты можешь, наконец, разобраться раз и навсегда? — перебиваю. Голос режет, как стекло. — Сделать так, чтобы она исчезла из моей жизни? Сколько можно? Сколько ещё можно терзать мне душу?

Пауза. Молчание. Только машины гудят вдалеке.

— Озеров, — говорю тихо, медленно, с надрывом, — я уже начинаю тебя ненавидеть.

Он будто застывает. Даже дыхание его замирает. А мне уже всё равно.

— Я съеду с этой квартиры, — говорю. — И не надо меня провожать. Не нужно больше ни о чём спрашивать. Разбирайся со своей жизнью сам. Я своей займусь сама.

— Юлька…

— Нет, все, хватит! Даже ради Дашки я не готова все это терпеть. Ясно? К Даше тоже будем приходить в разное время. Избавь меня от всего этого.

— Ясно.

Голос его становится холодным. Но я не реагирую на изменения. Вызываю такси, благо машина находится сразу, я тут же сажусь в какой-то новенького китайца и еду собирать чемодан и искать новое жилье.

До сих пор перед глазами картина — как она уходит. Голос её, этот тон, и слова о том, что ненавидит. Я думал, что тогда, при моём разводе, она ненавидела, но нет. Тогда она любила, а я, идиот, не видел и не хотел видеть. Зациклился лишь на себе.

И теперь — глухой, спокойный тон. Вот оно, то самое… равнодушие на грани с ненавистью. Словно я её снова потерял, хотя даже заново не обрёл.

Болтаю кубик льда, глядя на янтарную жидкость, что едва прикрывает дно стакана. Тру рукой лицо, облокотившись локтями на барную стойку.

Как же так, родная? Как же я тебя так упустил? Как мог так ранить твою душу? Усмехаюсь, с силой надавливая на глазные яблоки.

Прости, Юля. Прости.

И пусть она не услышит этих признаний — скорее всего, её уже нет в квартире. А у меня внутри — настоящий ад. Хочется приехать и встать в проёме. Да только к чему это приведёт? К тому, что я сам себя закопаю заживо. В принципе, уже закопан, осталось лишь небольшое отверстие в земле, чтобы хотя бы какую-то дозу кислорода получать.

Смотрю на экран телефона, на котором я уже сбился со счёта — сколько там гневных сообщений от Алёны. Да только я уже всё высказал. Там, в коридоре, когда резко дёрнул её к стене. Если признаться — хотелось поднять руку на женщину. Впервые. Я умею контролировать свои эмоции, но тогда грани были стёрты. Мне откровенно хотелось приложить. Её. Пару раз об стену.