— Ответь на вопрос, — чеканю я с ходу.

Она настораживается, а улыбка приобретает оттенок искусственности.

— Хотя бы разуйся, руки помой… обедать будешь? — отворачивается она от меня.

Стук её каблуков по кафелю на домашних тапках отдаётся в стены звонким звуком.

— Может, расскажешь, как давно ты беременна? А то я и не в курсе… — скрещиваю руки на груди, не двигаясь с места.

Нога замирает в воздухе, и она останавливается. Наблюдаю за напряжённой спиной и привычным движением волос, когда ей что-то не нравится.

— Саш, — наконец спустя секунд двадцать она всё же поворачивается в мою сторону: — Я хотела сделать сюрприз…

Мгновенно вскидываю руку в воздух, откровенно приказывая ей заткнуться. И теперь, почёсывая подбородок, двигаюсь ближе к ней.

— То есть… — наступаю на неё, а внутри натурально колбасит: — Ты намеренно выяснила адрес моей квартиры. Пошла туда, желая показать своё превосходство, и зная, что там живёт моя бывшая жена, так? — вздёргиваю я бровь, а она тем временем немного пятится назад: — А потом ещё решила рассказать ей, что ты, мать твою, беременна…

— А что тебя раздражает⁈ — вскидывает она подбородок: — То, что я сказала это именно ей⁈ Ты же помнишь, какие были претензии у тебя к ней⁈ Или ты забыл⁈

Она повышает голос, а я усмехаюсь и качаю головой.

— Ты, мать его, о чём, Алёна⁈ Ты понятия не имеешь, что у меня было с Юлей! — цежу сквозь зубы.

Ярость растёт с такой силой, которую я ещё, кажется, ни разу и не чувствовал. Но это буквально отключает холодный разум. Проблемы с агрессией и анализом в такие эмоциональные моменты с самого детства со мной. И вроде бы надеялся, что с возрастом всё лучше контролирую.

Да что-то хреново получается.

— Я знаю! — орёт она, топая ногой: — Ты ведь не замечаешь любви, не замечаешь ничего хорошего, что делают тебе. Видишь только то, что не нравится! И сейчас тебе не нравится, что твоя ненавистная бывшая узнала всё⁈

— Почему об этом, чёрт возьми, не знаю я⁈ — рычу на всю квартиру, в шаг хватаю с тумбы вазу с цветами, которые она вечно покупает, и швыряю её в зеркало шкафа купе.

Алёна вскрикивает, а чёртово зеркало, как в замедленной съёмке рассыпается на осколки, отлетая по кафелю. Большие и мелкие куски перемешиваются, образуя на полу какой-то уродливый узор.

— Я не хотел больше детей, и ты прекрасно это знала, — чеканю я, не обращая внимания на её глухие рыдания.

— Карин, — я аккуратно стучу костяшками пальцев по двери ванной комнаты, где более получаса назад скрылась моя старшая дочь. Я немного волнуюсь, что она там так долго делает, но и тревогу пока не бью. Просто сейчас она в расстроенных чувствах, не думаю, что она станет как-то вредить себе, но я же мать… Господи, почему никто не говорит о том, что помимо всего быть матерью — это испытывать тревогу за своих детей, пускай им даже уже за двадцать.

Ты можешь не спать ночами, думая, а все ли хорошо с твоим чадом. С Кариной было всегда вдвойне сложнее. Дашка была при мне, рядом.

А вот, чем занимается Карина, дома ли она сейчас или с друзьями отдыхает… Я ничего не знала. Оттого бывало часто себя и съедала, утопая в тревоге.

Сейчас дочь рядом, а я все равно жутко волнуюсь. Поэтому повторно стучу, пока не слышу шебуршание за стеной. И камень словно падает с груди, прямо к моим ногам.

Дверь приоткрывается, и Карины выглядывает, смотря на меня. С ее волос капает вода, глаза красные.

— Все хорошо?

— Да, просто лежала в ванной. Сейчас выйду.

— Давай, я тебя жду.

За едой мы молчим, КАрина шкрябает вилкой по тарелки, расспределяя еду по ее поверности, создавая видимость того, что она ест. Но я то сразу обращаю внимание, что аппетита у нее нет совсем.

— Если ты не голодна, не заставляй себя, дочь.

Она резко со звоном кладет вилку на стол, опуская подбородок на сложенные в замок руки, которые тут же вместе с локтями раскладывает на поверхности стола.

Прикусывает губу и прищуривает взгляд, смотря куда-то вдаль. В стену.

— Вы с папой друг друга любили…

Она не задает вопрос, а констатирует факт. От ее прямого и спокойного тона я даже немного теряюсь. Словно сейчас в ней все эмоции залегли на дно.

— Любили. Но хорошее когда-то заканчивается.