До вечера заканчиваю сборы, аккуратно складываю всё по сумкам, оставляя лишь необходимое — вещи для душа, пару комплектов домашней одежды. Всё это можно закинуть в сумку за две минуты и уехать, не оглядываясь. После последнего разговора с бывшим мужем эти стены словно ожили и начали давить на грудную клетку. Я чувствую себя здесь гостьей, обязанной за временное пристанище. А это чувство — как чужая одежда: неудобно, не по размеру. За эти пять лет я слишком привыкла быть самостоятельной, свободной.

Перед сном завариваю себе успокаивающий чай — душица, мята и капля меда. Хочу хоть немного унять тревожные мысли, сбить напряжение. Выключаю свет в коридоре, тишина становится густой и вязкой. Направляюсь в спальню, кутаясь в мягкий плед, как вдруг за спиной раздаётся щелчок двери. Легкий, почти невесомый… но в этой тишине он звучит, как выстрел.

— Мам, — потерянный голос Карины заставляет меня резко притормозить. Я машинально оборачиваюсь, в полумраке пытаясь различить ее силуэт. Она стоит в тени, не спеша включать свет, и лишь слабое сияние из общего коридора освещает часть её лица — бледного, напряжённого, почти чужого, — Ты меня совсем не любишь, да?

— Люблю. Ты моя дочь, но это не значит, что я готова всё прощать тебе.

— Нет, мам, — её голос сдавлен, надломлен, словно держится на последней ниточке, — Не любишь ты меня. У тебя мелкая — любимая дочь, а я так… Первый блин комом. Неудавшаяся. Конечно, я не осуждаю тебя, понимаю. Тяжело ведь любить неидеального ребёнка, который не такой послушный, не такой красивый, не такой умный. Мне жаль, что тебе пришлось страдать и заставлять себя быть моей мамой.

От её слов моё сердце будто покрывается ледяной коркой. Боль накрывает мгновенно — глухая, рвущая. Но боль не за себя. Боль — за неё.

Откуда в её голове эта чушь? Как она могла так всё извратить, так глубоко и искренне поверить в это?

Хотя… Ответ уже готов, он лежит на поверхности. Мне даже не нужно долго копаться в догадках.

— Ты всегда была моим любимым ребёнком. Как и Даша. Я не делала различий, клянусь. Да, в подростковом возрасте нам было трудно, мы часто спорили, не понимали друг друга… Но это не значит, что мне было всё равно. Я лишь старалась, как могла. Может, не всегда правильно, но честно. Карин, пойми — я тоже впервые стала мамой. Я училась вместе с тобой. Падала, ошибалась, спотыкалась. Мне хотелось уберечь тебя от всего, но это невозможно. Не бывает идеальных матерей. Как и идеальных детей. Но есть границы, и твои поступки эти границы перешли. Да, ты имела право на обиду, но почему ты ни разу не задумалась, каково было мне? Почему ты не дала мне шанса за тебя побороться? Просто взяла — и ушла к отцу. Выбрала другую женщину. Только из-за того, что я не разрешала тебе красить волосы в розовый и делать пирсинг? Это было больно. Это было жестоко.

— Какая же ты непонятливая, мам! Господи! — её голос взрывается, срывается на крик. — Я делала это, чтобы ты заметила меня! Понимаешь⁈ Чтобы ты обратила на меня внимание! Хоть какое-то!

Она почти кричит, захлёбываясь эмоциями.

— Я была ребёнком! Ребёнком, который нуждался в любви, в родителях! Ты родила Дашу и вся ушла в заботу о ней. Ты решила, что я уже взрослая, а я была маленькой и беззащитной. Мне было больно, мам. Я чувствовала себя никому не нужной. Забытой. За что?.. Почему?

— Карин… Это не так, — голос дрожит, я с трудом его удерживаю в пределах разумного тона. — Я всегда старалась уделять вам внимание поровну. Я не делила вас на любимую и не любимую. Обе вы — моя душа. Помнишь, мы с тобой ходили в кино? Помнишь нашу воскресную традицию?

— Ходили, — горько усмехается она, и это звучит, как приговор, — Пока Даша не пошла в садик. Она постоянно ныла, а ты не могла её оставить ни с кем. И ты даже не помнишь, да, мам? Не помнишь, как всё сошло на нет. Не помнишь, как я утром приходила в вашу с папой комнату, а там уже лежала мелкая, что-то вам весело рассказывая. Даша стала центром всего. А я… я стала лишней. Просто тенью в углу.

— Карин…

Я делаю шаг вперёд. Её голос уже на грани. Он дрожит, ломается. Я чувствую, как по её щекам катятся слёзы — не вижу, но чувствую, как мать. Она на грани истерики. И сейчас самое главное — не слова. Главное — не дать ей упасть в эту бездну.

— А знаешь, мам, — вдруг глухо произносит она, — может, вам будет проще жить, если меня не станет.

Моё сердце обрывается. Замирает. Я перестаю дышать.

В голове проносится дикий звон, словно весь мир на секунду исчез, оставив только эти слова. Меня мутит, подступает тошнота.

Эта мысль — то, что я могу потерять её. По-настоящему. Навсегда.

Карина резко разворачивается и срывается в гостиную. С грохотом распахивает окно, забирается на подоконник.