— Зонт, — ответила я. — Как видишь.

Кассиан посмотрел на облупленную ручку, на кривую спицу, на темную ткань, еще влажную после дождя.

— У тебя есть три зонта. Все лучше этого.

— Этот куплен по дороге.

— Зачем?

— Чтобы не возвращаться под дождем с непокрытой головой, пока Лина покупала свечи.

— У лавки свечника продают зонты?

— У лавки свечника продают все, если дождь идет достаточно долго.

Он почти улыбнулся. Почти. У Кассиана улыбка редко доходила до глаз, а сегодня не добралась даже до губ.

— Ты становишься находчивой.

— Разве это плохо?

— Зависит от того, что именно ты пытаешься найти.

Я посмотрела на зонт в его руке. В полой ручке, глубже ложной пробки, лежало кольцо Дамиана. Старое серебро, поврежденное эхо, единственная вещь, которую Палата не успела отнять. Я спрятала его туда еще у рынка, решив, что дешевые вещи вызывают у людей вроде Кассиана меньше интереса, чем дорогие. Ошиблась. Или не до конца ошиблась.

Потому что он еще не открыл ручку.

— Ты ведь не о зонте спрашиваешь, — сказала я.

— Нет.

— Тогда говори прямо.

Он сделал шаг ближе. Между нами осталось совсем немного места, но он не касался меня. Кассиан умел давить, не оставляя следов.

— Где ты была сегодня вечером?

— Я уже сказала.

— В храме.

— Да.

— Сколько времени?

— Достаточно, чтобы понять: боги отвечают еще хуже людей.

— В каком приделе?

Я выдержала паузу.

Вот оно.

Кассиан не обвинял. Он проверял. Приделов в храме Святой Астеры было пять. Для поминальных чаш, для брачных просьб, для исцеления, для обетов молчания и для тех, кто приходил просить суда над мертвыми. Я знала это не потому, что была сегодня в храме. Я знала это с детства.

— В северном, — сказала я. — У чаш памяти.

— Там сейчас ремонт после пожара.

Ошибка.

Маленькая. Точная. Достаточная.

Я могла бы испугаться. Вместо этого устало закрыла глаза, как женщина, которая не лжет, а слишком вымотана, чтобы терпеть допрос.

— Значит, в восточном. Я не смотрела на стены, Кассиан. Я думала о том, что сегодня видела кости человека, с которым когда-то делила постель.

Он молчал.

Я открыла глаза.

— Если ты хочешь обвинить меня в том, что я недостаточно точно запомнила храм после опознания, сделай это. Только не превращай заботу в следствие. Это унизительно даже для нас.

На этот раз удар попал не туда, где он ожидал. Я увидела это по его лицу. Кассиан был готов к страху, упрямству, лжи. К усталой правде, пусть и неполной, он подготовился хуже.

Он опустил взгляд на зонт.

— Я не хочу тебя унижать.

— Тогда верни мне мою вещь.

— Сначала я должен убедиться, что она безопасна.

— Для кого?

— Для тебя.

— Как удобно, что все опасное в моей жизни ты называешь моей защитой.

Он больше не улыбался.

— Этот тон тебе не идет.

— Зато он мой.

Кассиан медленно повернул ручку зонта. Я услышала тихий щелчок. Ложная пробка поддалась, как и должна была. Сердце у меня ударило так сильно, что на миг стало трудно дышать, но я заставила себя смотреть не на его пальцы, а на лицо.

Из ручки выпал короткий огарок поминальной свечи и сложенная вдвое бумажка с храмовой молитвой.

Лина купила свечи. Я взяла одну, пока она плакала в экипаже, и спрятала в первый тайник ручки уже у ворот дома. Не потому, что была такой умной. Просто после встречи с Рейнардом Сорелем я впервые за долгое время поверила не осторожности, а проверке. Если Кассиан найдет тайник, он должен найти то, что согласуется с моей ложью.

Кольцо лежало глубже, за узким свинцовым ободом, который нельзя было открыть без тонкой шпильки или ножа.

Кассиан поднял молитву и развернул.

— «Открой ушедшим тихую дорогу», — прочитал он. — Ты стала набожной?

— Нет. Я стала вдовой, которой не позволили быть вдовой.

Он поднял глаза.

Слова прозвучали сильнее, чем я рассчитывала. В них было слишком много настоящего, чтобы они служили только прикрытием.

— Тебе никто не запрещает скорбеть, — сказал он.

— Правда? Тогда почему ты проверяешь даже мой зонт?

Он аккуратно сложил молитву обратно, вложил ее в ручку вместе с огарком и закрыл пробку. Зонт протянул мне не сразу. Несколько секунд держал его между нами, будто решал, стоит ли ломать дальше.

Если бы он сломал ручку, все закончилось бы здесь.

Но Кассиан не любил грубые решения. Они оставляли после себя слишком много прямых вопросов.

— Я проверяю не твою скорбь, — сказал он наконец. — Я проверяю людей, которые могут воспользоваться ею.

— Ты уже говорил.