Плетёные кресла с высокими спинками, мягкие подушки с вышивкой ручной работы, грубые деревянные балки, тёплые ковры с замысловатым орнаментом. Дом словно был соткан заботливыми руками женщины. В нём хотелось остаться, ещё никогда у меня не было такого чувства. Даже в собственной колыбели.

Тишина здесь не давила, а ласкала. И хотелось дышать.

На круглом столике у окна в чайнике остывал настой, и рядом лежала раскрытая книга, словно хозяин просто вышел на минуту и вот-вот вернётся.

— Эвелен, родная, ты где? Встречай гостью, — зовёт строго и как-то заботливо Мериен кого-то из глубины дома.

Я почувствовала робость, стыд и желание покинуть дом. Не потому, что мне что-то здесь не нравилось, напротив! Я чувствовала себя в безопасности, как в лоне тёплого озера. Просто мне было стыдно за себя перед незнакомой женщиной.

Стыдно за то, что я не смогла устроить свою личную жизнь, запрещая себе быть женщиной.

Но ведь причина не во мне, как утверждает Ройнхард. Не во мне! Это он не понял меня, не оценил! Он!

Но стоило Эвелен появиться в комнате, как всё это уродливое ощущение неполноценности схлынуло, когда я услышала мелодичный голос:

— Иду-иду, милый! — выходит в холл невысокого роста женщина с подносом в руках.

Эвелен была не просто приятна — она вся излучала тепло. В этих её добрых янтарных глазах, в мягкой улыбке, в том, как двигалась, легко, по-домашнему. Простое кремовое платье, передник цвета шоколада, толстые косы уложены без вычурности, но так, что глаз не оторвать. И запах… Господи, от пирога на подносе тянуло такой сладостью — корица с грушей, как в детстве на праздники.

— Ой, да вы как раз вовремя! — радостно говорит она. — Заходите, милая, не стесняйтесь. Дом — не музей, у нас здесь всё по-простому. Устали ведь? Сейчас я вас накормлю, потом отдохнёте, а уж потом всё остальное.

Она не дала времени на неловкость. Как будто я не гостья, а родная племянница. Меня сразу посадили в одно из плетёных кресел с мягкими расшитыми подушками, поставили блюдце с горячим золотистым чаем, загрузили на расписную тарелку сочного пирога и окружили заботой — тёплой, ненавязчивой, почти невидимой, но такой, от которой сразу внутри что-то размягчается.

— Ешьте, не стесняйтесь, — Эвелен садится рядом со своим пирогом. — У нас тут всё своё: груши с дерева, корицу сам Мериен готовил, уж больно любит возиться на кухне. А пироги — это моё всё. Обожаю их печь.

Я кивнула, и хотя ничего не лезло в горло, пирог я откусила из вежливости. Некрасиво ведь отказываться.

И прикрыла глаза от удовольствия.

Он был горячий, сладко-пряный, с тающей мякотью во рту. Господи, какая вкуснотища! Я не заметила, как за первым кусочком последовал второй, и, кажется, никто не отставал от меня.

— Бесподобно, дорогая, — хвалит Мериен, смакуя каждый кусочек, приобняв жену.

А у меня горло защемило. Нет, я не готовила никогда Ройнхарду сама — в доме были повара, но я всегда следила за меню, выясняла, что нравится мужу, добавляла новые блюда, экспериментировала. Ройнхарду нравилось, но он воспринимал мои старания как должное. Будто ничего особенного в этом не было. Я задумалась, а ценил ли он когда-то меня вообще?

Не заметила, как разговор за столом стих. Но никто не задавал мне лишних вопросов, а я не хотела делиться тем, что творилось внутри.

— Спасибо, Эвелен. Очень вкусный пирог, давно не ела чего-то подобного, — говорю я, ставя чашку с недопитым чаем на кружевную салфетку, наверняка смастерённую этой доброй мудрой женщиной.

— Шерелин, так вы решили? Останетесь? — спрашивает лекарь осторожно и без нажима.

Эвелен смотрит на меня. Конечно, муж ей обо всём рассказал, ведь в записке я передала всю суть своего положения, пусть и без излишних подробностей.

— Мы будем рады принять вас столько, сколько нужно. Понимаю, как это тяжело, возможно, невыносимо, — заговаривает Эвелен, — но, поверьте, время всё лечит. Я ведь, знаете, тоже пережила развод, а потом встретила своего горячо любимого мужа. А тогда мне казалось, что это крах. Уверена, вы также встретите достойного мужчину.

Я замираю, сердце болезненно сжимается. Всё внутри меня протестует, отвергает. Я не хочу встречать кого-то! Не нужно мне это. Это последнее, о чём бы я хотела думать. Не хочу и не буду! Не эти слова я хочу слышать. Мне не нужен никто!

Я горю от собственного осознания — не готова я отпустить Ройнхарда. Эта мысль бьёт ещё больнее, желание сохранить отношения с изменником во мне вызывает ярость.