Я ведь знала, что это плохая идея. Знала, и всё равно пошла на это. Потому что не смогла устоять. Слишком он милый, слишком настойчивый и обаятельный. Никогда. Больше никогда! Никого не пущу в своё сердце! Лучше умереть в одиночестве, чем всё это. Я не выдержу, не выдержу… Не выдержу, если кто-то ещё решит плюнуть в моё сердце.

Вернулась мама. Выглядела безумно злой. Довела меня до их с папой спальни и укутала в одеяло. Потом принесла горячий чай с мятой и обнимала, пока я плакала. Она забрала у меня телефон и отключила дверной звонок вместе с домофоном.

Скоро в дверь постучали. Настойчиво. Очень долго. Телефон периодически вспыхивал от входящих звонков и сообщений в её руках. Мама заблокировала его, а потом вышла в коридор и сказала через дверь убираться. Они спорили, она начала угрожать вызовом полиции. Через какое-то время шум стих, но мама ко мне не вернулась.

Когда слёзы стихли, уснула. Потратила на них все силы. Проснулась от ласкового поглаживания по голове. Сначала дёрнулась, боясь, что его всё-таки кто-то пустил домой, но потом разглядела в темноте силуэт отца.

Бросилась ему на шею. У него всегда было столько уверенности в будущем, сколько не было ни у кого из всех моих знакомых. А я так отчаянно нуждалась хотя бы в капельке этого спокойствия. Хотелось знать, что всё будет хорошо. Когда-нибудь потом. Что я снова смогу дышать свободно. Что стягивающая сердце невыносимая боль уйдёт. Что я когда-нибудь смогу выйти из этой квартиры. Хотя бы на словах. Даже если это будет ложь.

Папа обнимал меня и гладил по голове столько, сколько мне было нужно. То есть несколько часов. За это время он не сдвинулся с места, не отошёл в туалет, ничего не делал, только обнимал и гладил меня, давая мне то, в чём я так отчаянно нуждалась. В защите.

– Я говорил с ним, – сказал он тихо, когда я наконец-то перестала дрожать.

– Зачем? – Я уткнулась в папино плечо. Родное плечо, которое всегда меня ждёт. Которое ни за что не предаст. На которое никогда не ляжет какая-нибудь Лиза, издеваясь надо мной.

– Он не давал мне пройти. Преградил дорогу и умолял выслушать. Я выслушал.

Я отстранилась. Слишком боялась услышать, что не права.

– Ситуация сложная, неоднозначная. Он утверждает, что ничего не делал. А я не стал делать выводы, ведь ничего не знаю. Сказал ему, чтобы не трогал тебя до тех пор, пока ты сама не решишь с ним поговорить. – Отец гладил меня по голове, успокаивая.

– А если я не захочу, папа? – голос скрипел от непрекращающихся целый день слёз.

– Значит, не захочешь. В последнее время ты вела себя странно. Не думаю, что это просто так. Между вами очевидно что-то произошло. И вы точно не смогли решить это самостоятельно. Возможно, всё случилось так, как должно было. А возможно и нет. Мы никогда не узнаем правильного ответа на этот вопрос. Потому что неправильного нет. Ты должна слушать только своё сердце. И разум, разумеется. Если они говорят тебе не говорить с ним, значит, сейчас не стоит. Но возможно, когда-нибудь, тебе этого захочется. Тогда и поговорите. Или нет.

Я молча обдумывала услышанное. И где только он набрался такой мудрости? Стало чуть легче. Но всё равно плохо.

– Мне так больно. – Пытаясь взять себя в руки, изо всех сил я вцепилась в папины плечи. – Я не говорила ему, но ведь я люблю его. Люблю. Сильно люблю, уже давно. А он, он… – Господи, да откуда во мне только взялось столько слёз?

Папа снова обнял меня и принялся укачивать. Эту ночь я спала в родительской спальне с мамой, пока папа успокаивал Кирилла в детской. Мелкий тоже нервничал и переживал. Никто из них не мог видеть меня в таком состоянии, им было сложно. Они не могли, но всё равно утешали меня ровно столько, сколько мне нужно.

Началась учёба. Осень ощущалась просто отвратительно. Мерзотнейше. Я не могла видеть счастливые парочки. Хотелось испортить им жизнь. Каждому. Потому что мне было больно. Слишком больно, пока они улыбались.

Максим перестал звонить и писать. Со своего не мог, потому что я заблокировала его везде, даже в приложении банка. С чужих номеров тоже не стал. Думала, будет ходить по пятам, но так больше его и не видела. Вот настолько я была ему важна. Видимо, на самом деле сказать ему нечего, вот и исчез. Аня и Оля ходили за мной, боясь, что он может скрываться за каким-нибудь углом.

У них я больше не ночевала, всё время проводила дома. Кирилл от горя бросил секцию, хотя мы отговаривали его всей семьёй, а он и слушать не хотел. Маленький человечек вдруг заявил: «Если мой кумир оказался настолько плохой личностью, то видеть я больше не хочу ни ракетку, ни его самого».

Мне хотелось куда-нибудь деться, раствориться, исчезнуть, никогда не существовать. Второй раз собирать себя по кусочкам оказалось в разы сложнее. Я не разобрала свои вещи: почти всё так и лежало в сумках. Мама не ворчала, не уговаривала меня всё разобрать, сама тоже ничего не трогала, давая мне то, в чём я так нуждалась. Время.