«У Грюберга есть свой Эрик, — понял я, и от этой мысли стало разом теплее и гораздо, гораздо страшнее. — Миры отражают друг друга не только городами и уравнениями. Людьми тоже».

Пропустить встречу было нельзя. Я собирался войти в чужой мир, притворяясь тем, кем, возможно, когда-то был, — не помня, как им быть.

Гардероб оказался биотехническим устройством: отреагировав на тепло ладони, стена раскрылась, выдвинув стойку с одеждой для рептилоидной анатомии — туники асимметричного кроя под широкий плечевой пояс, брюки с прорезью для хвоста, обувь с раздельными отсеками для когтистых пальцев. Я выбрал светлую тунику с множеством функциональных карманов и брюки из материала, на ощупь соединявшего кевлар с шёлком.

Одевание превратилось в цирковой номер без публики. Хвост цеплялся за ткань, ломал равновесие, обиженно хлестал по ногам, когда я пытался его придержать. Когти путались в застёжках. Но постепенно случилось то, на что я уже начинал надеяться: тело вспомнило само. Мышечная память включилась помимо сознания — пальцы вдруг сложились правильно, хвост скользнул в прорезь одним отработанным движением, и я обнаружил, что застёгиваю сложный магнитный замок, не глядя.

Тело знало. Знало всё то, чего не знал я.

«Я справлюсь, — сказал я отражению, и отражение оскалило зубы, что здесь, кажется, означало решимость. — Выжил в трущобах. Прорвался в науку. Пережил собственную смерть — предположительно. Это просто ещё одна задача».

Терминал с трёхмерной картой города подсказал маршрут: пульсирующая точка «Институт Квантовых Исследований, Северное отделение» лежала в двадцати минутах пути. Я запомнил дорогу, глубоко вдохнул тройным объёмом лёгких и шагнул к дверному овалу. Тот распахнулся, считав мою биометрию.

За порогом ждал чужой мир, который по всем документам был моим домом.

Коридор оказался органическим туннелем с тем же пульсирующим биолюминесцентным светом. Стены дышали — медленно расширялись и сжимались в такт невидимым системам вентиляции, — а пол пружинил под ногами, живой, рассчитанный на вес тяжёлых тел. В конце коридора открывалась гравитационная шахта: вертикальный колодец, в котором силовые поля держали зоны управляемой невесомости.

Я шагнул в шахту раньше, чем успел испугаться, — шагнуло тело. И тело же сделало всё остальное: хвост погасил вращение идеальной спиралью, руки нашли опорные потоки, и я взмыл вверх с уверенностью существа, проделывавшего это десять тысяч раз. Сознание болталось внутри этой уверенности ошеломлённым пассажиром.

Верхний уровень встретил меня панорамным холлом. И городом.

Я остановился. На минуту я забыл про кризис идентичности, про два сердца, про всё.

Город рептилоидов был потрясающе красив и пугающе чужд одновременно. Ни одной прямой линии: здания вздымались органическими структурами, похожими на термитники и коралловые рифы, перетекали друг в друга, соединялись паутиной мостов и воздушных дорог. Многие сооружения были живыми в буквальном смысле — их поверхности мягко пульсировали, меняя оттенок вслед за светом и теплом, как кожа исполинских существ, договорившихся стоять смирно.

Над всем этим раскинулось небо невозможного лилово-зелёного оттенка, и в нём висели два светила: крупное оранжевое и малое голубоватое, скрещивающие лучи так, что каждый предмет отбрасывал две тени — тёплую и холодную. Воздух — я чувствовал это раздвоенным языком — был насыщен сотнями сигналов: органика, минеральные испарения, феромонные метки, целый слой информации, для которого у человека не нашлось бы ни рецепторов, ни слов.

И повсюду были рептилоиды. Они двигались с грацией, невозможной для таких массивных тел, — хвосты работали балансирами, превращая ходьбу в подобие непрерывного, очень сдержанного танца. Одни носили сложные одеяния с вживлённой техникой, другие обходились минимальными накидками, открывая чешую всех оттенков — от пепельно-серой до изумрудной, с узорами, в которых угадывался то ли природный рисунок, то ли осознанная каллиграфия.

Я влился в поток, стараясь не выделяться, — и тело снова выручило: шаг, противовес хвоста, разворот плеч, всё само. На транспортной станции парили антигравитационные платформы; понаблюдав за другими, я понял принцип — ладонь на сканер, мысленный образ пункта назначения, и система считывает нейронный паттерн прямо через кожу.

— Северная лаборатория, — произнёс я на всякий случай вслух, прикладывая ладонь.

Платформа поднялась с тихим гудением и заскользила между башнями. Я вцепился в поручень, глядя, как разворачивается внизу Сидера-Прайм — название города всплыло в памяти само, вместе с именем планеты: Террас. Парки гигантских папоротников и лишайников чередовались с кварталами выращенных башен; между ними по невидимым трёхмерным маршрутам неслись рои летающих машин — от крошечных дронов до грузовых левиафанов, — и во всём этом хаосе не было ни одного столкновения, ни одной заминки, словно весь город дышал одними лёгкими.