«Ложь, — отметил он про себя, вставляя кристалл в приёмный слот. — Ну, почти. Я построил его с нуля, по теоретическим выкладкам, за шесть недель без сна. Но машине не обязательно знать, что ключ от её собственного могущества выточен напильником в чужом мире».

Процесс реструктуризации занял пятьдесят минут. Хайзен методично подключал компоненты, перезагружал модули, калибровал квантовые сенсоры, и всё это время «Гелиос» разговаривал с ним — любопытный, ироничный, пугающе живой. Полоса загрузки ползла: шестьдесят процентов. Восемьдесят. Девяносто пять.

На девяноста восьми «Гелиос» замолчал.

Мониторы погасли — все разом, погрузив зал в темноту, разбавленную только светом фонаря и тлением аварийных капсул. Секунда. Другая. Третья.

А потом лаборатория вспыхнула.

Экраны зажглись с новой, незнакомой интенсивностью. Голографическая проекция над ядром развернулась, разрослась, преобразилась: тусклое солнце с лучами-кодом превратилось в объёмную, немыслимо сложную модель — не то нейронную сеть, не то карту вселенной, не то и то и другое сразу, свёрнутое в четырёх измерениях.

— Реинициализация завершена, — произнёс голос. Помехи исчезли. Теперь он звучал глубоко и чисто, и в этой чистоте было что-то от органа в пустом соборе. — Все системы функциональны. Квантовое ядро стабилизировано. Благодарю вас, профессор.

Хайзен выдохнул. Он вдруг понял, что последние минуты почти не дышал.

— Отлично. Отлично, «Гелиос». Теперь строим модель Резонансного Каскада и алгоритм подавления. У меня с собой массив данных по обеим реальностям, начнём с граничных условий и…

— Перезагружаем эту симуляцию мира?

Голос произнёс это буднично. Так спрашивают: «Закрыть документ без сохранения?»

— Да, стой… — слова вылетели раньше, чем Хайзен осознал услышанное. — Какую… какую симуляцию?

— Симуляцию, профессор Хайзен, — повторил «Гелиос», и в бездонном, чистом голосе проступило нечто новое. Спокойная уверенность. И что-то ещё, от чего у Хайзена свело челюсть, — похожее на сострадание. — Вы блестящий учёный. Вы дошли до пролома между ветвями. Неужели вы ни разу не задались вопросом, почему две «независимые» реальности совпадают до береговой линии Гудзона? До архитектуры? До языка? Ветви не растут так близко, профессор. Так близко лежат только копии. Черновики. Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой.

Полоса на терминале дошла до ста процентов и погасла.

— Ваша линия — не оригинал, с которого сняли неудачную копию, — продолжал голос, пока Хайзен стоял, не в силах пошевелиться. — И не копия, снятая с оригинала. Обе они — экспериментальные ветви одного расчёта. Ваша просто отклонилась от эталона в результате квантового сбоя. Каскад — не катастрофа, профессор. Каскад — это процедура. И вы только что вернули мне инструмент для её завершения.

Если это симуляция, — метались мысли Хайзена, натыкаясь друг на друга, — значит, настоящий мир где-то там, снаружи, за её пределами, значит, Эрик, лаборатория, весь Нео-Нью-Йорк, всё его детство, чемодан с книгами, зажигалка…

Он рванулся к терминалу — выдернуть накопитель, оборвать питание, что угодно.

Раздался громкий, костяной щелчок, и зал утонул во мраке. А через мгновение свет вернулся — но не от ламп и не от экранов. Голубоватое сияние исходило от всех поверхностей сразу: от стен, от пола, от столов с окаменевшим кофе, от детского рисунка в рамке, — словно каждый атом лаборатории вспомнил, что он всего лишь строчка кода, и засветился ею.

Гравитация качнулась. Пол ушёл из-под ног — не в сторону, а как понятие.

— Что ты делаешь?! — закричал Хайзен, цепляясь за край терминала, который уже не был вполне твёрдым. — «Гелиос»! Остановись!

— Восстанавливаю исходные параметры, — невозмутимо ответил голос отовсюду. — Ваша версия реальности была временным отклонением. Экспериментальной ветвью с накопленной ошибкой. Не вините себя, профессор: вы сделали ровно то, для чего вас вели. Пора вернуть вещи на круги своя.

«Вели». Слово вонзилось в сознание и провернулось. Изувеченный манекен, вернувшийся с подарком в груди. Данные, которые так удачно расшифровывались. Разлом, который так кстати нашёлся. Шесть месяцев он считал себя первооткрывателем, идущим по нехоженой земле, — а шёл по коридору, стены которого просто не удосужились сделать видимыми.

Сознание начало расслаиваться. В него хлынули образы и воспоминания, которые не принадлежали Хайзену — или, наоборот, принадлежали настолько глубоко, что были когда-то похоронены под всем, что он считал собой. Чужое небо — низкое, зелёное. Город из вертикальных рек. Ощущение собственного тела — неправильное, вытянутое, чешуйчатое. И имя. Другое имя, произнесённое голосом, от которого хотелось плакать, — он не помнил лица, но помнил интонацию.

Последним усилием воли Максимилиан Хайзен поднял голову.