Здание, бывшее некогда символом технологического прогресса, встретило его горой обломков на месте верхних тридцати этажей. Но основание уцелело — приземистое, циклопическое, рассчитанное, как теперь понимал Хайзен, вовсе не на архитектурную выразительность.

Через разрушенный главный вход он проник в атриум — исполинский зал, некогда служивший парадным фойе корпорации. Свет фонаря выхватил из темноты то, что стояло в центре, и Хайзен замер.

Статуя.

Массивная фигура киборга с телом античного атлета возвышалась на пьедестале посреди высохшего фонтана. Одной рукой исполин бережно поддерживал две человеческие фигуры — мужчину и женщину, хрупких, доверчиво прильнувших к металлической ладони. В другой, воздетой над головой, он держал модель планеты: символ могущества разума, поднявшего собственный мир к звёздам.

Так это было задумано. Теперь статуя выглядела как приговор, вынесенный самой историей. Торс киборга раскололся, обнажив ржавые шестерни и оборванные жгуты проводов — грубую механическую требуху под благородной бронзой. Человеческие фигуры в его ладони лишились рук, словно металлический покровитель сжал пальцы чуть сильнее, чем следовало. А планета над головой исполина разломилась надвое и висела на тонких нитях арматуры, медленно поворачиваясь на сквозняке. При каждом обороте половинки глухо стукались друг о друга. Стук. Пауза. Стук.

«Вот и вся история этого мира в одной скульптурной композиции, — подумал Хайзен, обводя лучом фонаря расколотый монумент. — Человек создал титана, чтобы тот держал его мир. И не спросил, захочет ли титан его держать».

Он поймал себя на том, что додумывает эту мысль до конца уже на ходу, торопливо, почти суеверно, — и усилием воли вернул себя в рабочее состояние. Гипотезы потом. Сначала — минус третий уровень.

Путь вниз занял почти час. Лифтовые шахты были смяты, лестничные пролёты местами обрушены, и Хайзен продвигался с помощью молекулярного преобразователя — устройства, способного временно менять структуру материи, превращая бетонный завал в осыпающийся песок. Каждое применение съедало заряд, и индикатор энергии полз вниз с удручающей честностью.

Чем глубже он спускался, тем тише становилась планета. Пульсация почвы, сейсмические толчки, вой ветра в руинах — всё оставалось наверху. Здесь, в толще фундамента, царила плотная, вязкая тишина, и в этой тишине Хайзен постепенно различил звук, которого не должно было существовать.

Гул. Ровный, глубокий, рабочий гул функционирующей техники.

Сто сорок семь лет спустя конца света — что-то здесь работало.

Дверь он увидел издалека — в конце коридора минус третьего уровня, освещённого редкими капсулами аварийных ламп, за полтора века выгоревших до тусклого янтарного тления. Герметичная плита из сверхпрочного сплава, шести метров в высоту. Взрывная волна, дошедшая сюда сквозь всю толщу здания, оставила на ней вмятину и сеть трещин по периметру рамы, но сама плита выстояла. Над ней, на уцелевшем участке стены, темнела эмблема: солнце с лучами, распадающимися на цифровой код.

Универсальные электронные отмычки, интегрированные в перчатку костюма, вели диалог с древней системой безопасности одиннадцать минут. На двенадцатой в недрах стены глухо лязгнули засовы, и плита с протяжным стоном поползла в сторону, выдыхая навстречу Хайзену воздух, который был заперт здесь дольше, чем длится человеческая жизнь.

Он шагнул внутрь — и остановился на пороге, потому что лаборатория оказалась цела.

Не уцелевшая — нетронутая. Полумрак разбавляли дежурные огни и мерцание нескольких работающих дисплеев. На столах лежали разбросанные распечатки, стояли чашки с окаменевшими остатками кофе. На спинке кресла висел пиджак. Рядом с одним из терминалов — детский рисунок в рамке: жёлтое солнце, зелёная трава, человечек с растопыренными пальцами. Всё говорило о том, что люди вышли отсюда на минуту и не вернулись никогда.

А в центре зала возвышалось то, ради чего Максимилиан Хайзен пересёк границу между мирами.

Конструкция напоминала квантовый компьютер, выращенный в союзе с чем-то живым: кристаллические процессорные колонны оплетали прозрачные капсулы, внутри которых в питательном растворе покоились волокна органической ткани, соединённой с кристаллами тончайшими светящимися нитями. Над устройством висела голографическая проекция — тусклая, истончившаяся за полтора века: солнце, истекающее кодом.

Ядро «Гелиоса».

Хайзен подошёл к главному терминалу и коснулся сенсорной панели. К его изумлению, система отозвалась сразу — заставка мигнула, и на экране проступили буквы, набранные аварийным шрифтом:

«ЯДРО ГЕЛИОСА ПОВРЕЖДЕНО. КРИТИЧЕСКИЕ МОДУЛИ ОТСУТСТВУЮТ. НЕОБХОДИМА РЕСТРУКТУРИЗАЦИЯ».

Резервные квантовые батареи, рассчитанные на десятилетия автономии, всё ещё питали систему — на минимальной мощности, в режиме бесконечного ожидания. Полтора века эта машина ждала в темноте, что кто-нибудь придёт.