С фотографии смотрели двое. Молодой Максимилиан Хайзен — человеческий, тридцатилетний, с дерзкими глазами гения из трущоб, каким я был до всех куполов и катастроф. И женщина рядом — тёплая улыбка, проницательный взгляд, рука на его плече: Лира Сефрис-старшая, моложе, чем в чужих воспоминаниях, но безошибочная. Они стояли на фоне устройства — двухкольцевая платформа, до дрожи похожая на мой «Телепорт», но собранная из человеческой технологической азбуки.

Мой «Телепорт». Который я изобретал пять лет, в одиночку, в другом мире, из другой науки.

Мы строили одни и те же машины. Всегда. Во всех мирах. Два зеркала, вечно отражающие одно.

Записка была короткой, торопливым человеческим почерком:

«Мы нашли способ пробить барьер. Но времени мало. Наш мир восстанавливается, однако процесс нестабилен. Две реальности не могут сосуществовать долго. Скоро придётся выбирать. Л.С.»

Я опустился в кресло, машинально потирая надбровные пластины. Голова гудела: три жизни толкались в одном черепе — тридцать пять лет Грюберга, полвека Хайзена и теперь, поверх всего, пять лет чужого выживания, вросшие в память после касания ладоней. Я помнил отчаяние выцветшего мира, как своё. Я помнил надежду, когда они с Лирой-старшей нашли первую устойчивую заплатку. Потому что это и было моё.

Но как конверт попал на стол? Кабинет на сто семнадцатом уровне, биометрический доступ, мониторинг Гелиоса…

Ответ напрашивался — и был невозможен ровно до той секунды, когда дверь за моей спиной открылась без стука.

На пороге стояла Лира Сефрис. Без папки, без приборов, без легенды. Только она — и взгляд, в котором больше не было ни грамма притворства: знание, решимость и что-то ещё, старше её самой.

Она посмотрела на конверт в моих руках — без удивления, как смотрят на доставленное по адресу письмо. Потом на детектор. Потом мне в глаза.

— Думаю, нам пора поговорить, профессор, — сказала она. — О моей матери. О восьми пропавших, которых вы искали этой ночью. О двери, которую вы заперли собственной рукой и о которой вам напомнили пять лет назад.

Она вошла и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок — изнутри.

— И о том, кто я на самом деле.

Она села напротив — не спрашивая разрешения, не подбирая позы, — и первое оранжевое светило, поднявшееся наконец над горизонтом, положило тёплую полосу света между нами, как границу, которую предстояло пересечь.

— Моя мать — Лира Сефрис, — начала она без предисловий. — Как и я. У нас в семье не выбирают имена. У нас их наследуют — вместе со всем остальным. Тридцать пять лет назад она была вашей старшей ассистенткой, профессор. В проекте «Вселенная-2».

Я молчал. Где-то в грюберговской памяти, в слое, истёртом временем и, как я теперь подозревал, не только временем, шевельнулось что-то смутное: стремительная фигура у калибровочного стенда, тёмно-янтарные глаза над респиратором, спор о границах допустимого, оборванный на полуслове…

— В ночь инцидента она стояла ближе всех к нейроинтерфейсу. После вас. Когда произошёл раскол, разлом прошёл и через её сознание: часть перенеслась в симуляцию и воплотилась там человеком. Часть осталась здесь. Но, в отличие от вас, профессор, моя мать помнила. Обе жизни. С первой секунды и всегда.

— Это невозможно, — тихо сказал я. — Раскол стирает…

— Раскол стирает тех, кто не готов, — Лира чуть подалась вперёд. — Мать говорит: в последний миг перед разломом она смотрела не в интерфейс, а на вас. И увидела то, что видели вы. Отражённое знание слабее прямого — оно не выжгло ей память, только опалило. Она очнулась в двух телах и с одним рассудком. Представляете, каково это — тридцать пять лет жить одновременно здесь и там, зная, что никому нельзя сказать?

— А ты? — спросил я. — Кто ты в этой геометрии?

— Я родилась через два года после инцидента. Здесь. Мой отец — рептилоид, инженер с восточных ферм; он умер, так и не узнав, кем была его жена наполовину. — Она провела ладонью по своей угольно-серой чешуе, и я заметил, как жест на долю секунды сбился: слишком человеческое движение для этой анатомии. — Я гибрид, профессор. Первый и, насколько нам известно, единственный. Генетика двух несовместимых ветвей, сшитая маминой биоинженерией. Эта чешуя, — она постучала когтем по предплечью, — настоящая. И то, что под ней, тоже настоящее. Просто настоящего во мне два комплекта.

— Каково это было? — спросил я неожиданно для себя. — Расти… такой?

Лира помолчала. Впервые за разговор её уверенность дала зазор.