Я поднялся, держась за стену. Затылок пульсировал тупой болью, но головокружение, качавшее меня, шло не от удара. Оно шло изнутри — от образа, продолжавшего гореть под веками. Глаза человека, встретившие мои. Моего человека. Меня.

Это не было галлюцинацией. Не было артефактом канала. Человеческий мир существовал — восстановленный, живой, упрямый. И в нём существовал я — второй я, который теперь тоже знал.

— Профессор, — Эрр'Шайн добрался до меня; по его виску, между чешуйками, стекала тёмная струйка. — Вы целы?.. Профессор, посмотрите на резервный контур.

Я посмотрел. Единственный уцелевший экран — маленький, служебный, — показывал график остаточных квантовых колебаний. Канал был мёртв, мост разрушен, окно закрыто.

Но кривая не опускалась к нулю.

Она пульсировала — ровно, глубоко, в два такта. Знакомым ритмом. Ритмом, который я слышал каждую секунду последних двух суток изнутри собственной грудной клетки.

— Петля не разорвалась полностью, — тихо сказал Эрр'Шайн, и его хвост опустился к самому полу. — Разрушение моста оборвало канал, но сигнатуры остались связанными. Профессор… вы запутаны с этим. С тем, что на той стороне. На квантовом уровне. И я не знаю способа это разорвать.

Я смотрел на пульсирующую кривую — на кардиограмму связи между мной и мной, — и не находил в себе ни ужаса, ни удивления. Только холодную, звенящую ясность.

Нас двое. Мы связаны. И каждая секунда нашего одновременного существования натягивает ткань мультивселенной, как та воронка натягивала пространство между лабораториями.

И тогда под сводами разгромленного зала раздался голос.

Он шёл из-под потолка, изо всех динамиков сразу — глубокий, чистый, невозмутимый среди дыма и багровых вспышек. Голос органа в пустом соборе.

— Внимание. Зафиксирован межреальностный резонансный инцидент. Классификация: парадокс типа «Уроборос». Протокол безопасности активирован. Уведомляю Совет Науки.

Лаборанты подняли головы — устало, привычно: для них это был просто центральный интеллект института, исполняющий регламент.

А я стоял среди дыма, не в силах пошевелиться, и чешуя на моём загривке поднималась дыбом, пластина за пластиной.

Потому что этот голос я узнал бы из тысячи. В любом мире. В любом теле.

Последний раз он говорил мне: «Пришло время вернуть вещи на круги своя».

— Эрр'Шайн, — мой собственный голос прозвучал незнакомо ровно. — Как называется центральная система института?

Он посмотрел на меня с недоумением — так смотрят на человека, спросившего, как называется солнце.

— «Гелиос», профессор. Вы же сами тридцать лет назад входили в группу его проектирования.

Я закрыл глаза.

Ну конечно.

Кто же ещё.

Пятые сутки после катастрофы «Квантового моста» я жил с чужим пульсом под рёбрами.

Он не болел и не мешал. Он просто был: третий ритм поверх двух моих сердец — слабый, ровный, приходящий ниоткуда. Медицинские сканеры его не находили. Его видел только резервный квантовый контур — та самая кривая в два такта, которая отказалась упасть к нулю после разрушения моста. Запутанность. Невидимая нить, протянутая через пропасть между слоями реальности: от меня — к нему. К человеку у консоли. Ко второму мне.

Лабораторию опечатали на следующее же утро. Совет Науки классифицировал инцидент как «парадокс типа "Уроборос"» — змея, кусающая собственный хвост; кто-то в их аналитическом отделе обладал чувством юмора висельника. Мостовой контур обесточили, персонал отправили на карантинное обследование, а мне вежливо, но недвусмысленно предписали «восстановительный покой» — формула, означавшая: сидите тихо, профессор, пока мы решаем, что вы такое.

Кабинет, впрочем, опечатать не догадались. И доступ к архивам — тоже.

Пять ночей я разбирал телеметрию, снятую мостом за те секунды, что окно оставалось открытым. Двадцать девять секунд контакта. Целая энциклопедия, если уметь читать.

D-612 не была раной. Она была швом. Симуляция, по которой прошлась перезагрузка Гелиоса, не откатилась к эталону и не погибла — она восстановила себя. Собрала заново, стежок за стежком, в полном согласии с оборванной записью тридцатилетней давности: «симуляция сама стала наблюдателем и коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования». Мой мир отказался умирать. Отрастил себя, как ящерица отращивает хвост, — вплоть до человека по имени Максимилиан Хайзен, который стоял теперь в отстроенной лаборатории и что-то спешно монтировал на месте телепортационного кольца.

Что он помнит? Телеметрия молчала. Восстановлен ли он с точки до прыжка — наивный, ещё не знающий про Гелиоса и мёртвый город? Или симуляция вернула его целиком, со всей памятью, до последней секунды растворения, — и тогда он знает всё, что знаю я, кроме одного: кем он был до того, как стал собой?