В лаборатории уже кипела работа. «Квантовый мост» — тороид из органических сверхпроводников — проходил финальную калибровку; в отличие от моего «Януса», эта машина не перемещала материю. Она открывала окно: стабильный наблюдательный канал между вероятностными линиями. Не дверь — глазок. По крайней мере, так было задумано.

— Доброе утро, профессор, — Эрр'Шайн оторвался от настройки. — Все ваши вчерашние модификации внесены. Предварительные прогоны дают девяносто два процента согласованности с теоретической моделью. Лучший результат за историю проекта.

— Отлично, — я подошёл к пульту, окидывая взглядом команду.

Их было шестеро, не считая нас с Эрр'Шайном, и за вчерашний день я успел выучить каждого. Старший инженер Крогг — массивный, с изумрудной чешуёй в шрамах от полевых работ, немногословный, как хорошо отлаженный механизм. Молодая лаборантка Иссхта с угольно-чёрным покровом и стремительными движениями — она вела квантовые сенсоры и, судя по вчерашним вопросам, была самой одарённой из младшего состава. Ещё четверо, чьи имена моя грюберговская память выдавала с той же лёгкостью, с какой хайзеновская их теряла. Одиннадцать лет совместной работы против двух дней знакомства. Я жил среди людей, которых знал и не знал одновременно.

— Регламент подтверждён? — спросил я, потому что этого требовала процедура и потому что Грюберг всегда спрашивал именно так.

— Центральный интеллект института завизировал параметры эксперимента час назад, — отрапортовала Иссхта. — Все контуры под его мониторингом, аварийные протоколы синхронизированы. Он передал стандартное предупреждение о выходе за диапазон и… — она сверилась с экраном, — нестандартную приписку: «Рекомендую повышенное внимание к личной сигнатуре руководителя эксперимента».

Я замер на половине вдоха.

— Что это значит? — спросил Эрр'Шайн раньше меня.

— Неизвестно, — Иссхта развела четырёхпалыми руками. — Запрос на разъяснение вернулся с формулировкой «недостаточно данных для разъяснения». Машинный юмор, вероятно. После вчерашнего инцидента он весь институт держит под усиленным наблюдением.

«Или не юмор, — подумал я, чувствуя, как под туникой напрягается гребень. — Или центральная машина этого мира видит во мне то же, что видели охранные арки: сигнатуру, которая не сходится сама с собой. И в отличие от арок — не молчит об этом».

Я отложил эту мысль в разрастающийся ящик тревог, которым пока не было имени.

— Целевая реальность для первого теста?

— Вариант B-437, — отозвался Крогг, не отрываясь от квантовых сенсоров. — Ближайшая стабильная линия. Минимальное вероятностное расстояние, минимальный риск.

Первый тест мы провели по регламенту — на B-437.

Кольцо тороида налилось голубым, воздух внутри замерцал, свернулся, и через сорок секунд стабилизации перед нами открылось окно в соседний мир. Лаборатория ахнула — сдержанно, по-рептилоидному, коротким общим шипением, — и было отчего. Мы смотрели в зал, очень похожий на наш собственный: те же выращенные стены, те же гравитационные колодцы, только архитектура чуть текучее, чуть биологичнее, а вместо тороида в центре стояла сфера, оплетённая пульсирующими сосудами. И существа у приборов — рептилоиды, неотличимые от нас, — работали, не подозревая, что на них смотрят из-за тонкой плёнки вероятности.

— Стабильность девяносто шесть процентов, — голос Иссхты звенел. — Дисперсия в пределах нуля целых двух десятых. Профессор, он держит. Новый протокол держит!

Команда позволила себе три минуты триумфа — Крогг даже издал басовитый клёкот, который здесь, видимо, заменял «ура», — а я стоял перед окном и смотрел на чужой зал, где эволюция качнулась чуть сильнее в биологию и чуть слабее в механику. Соседняя комната в том же доме. Безопасно. Разумно.

И не то.

Пальцы уже листали каталог вероятностных линий — десятки индексов, рассортированных по удалённости от базовой реальности, — и где-то на границе доступного диапазона взгляд зацепился за строку: D-612. Я не смог бы объяснить, что именно зацепило. Сухие цифры сигнатуры. Но под чешуёй, вдоль позвоночного гребня, прокатилась волна узнавания — телесного, довербального, как запах дома из детства.

— Гасим канал, — распорядился я. — Полная диагностика контуров. Через час — вторая активация.

— Вторая? — Эрр'Шайн оторвался от журнала испытаний. — В плане одна.

— План устарел сорок минут назад, когда мы получили девяносто шесть процентов стабильности. — Я развернул к нему экран с каталогом. — Смещаемся к варианту D-612.

В лаборатории стало очень тихо. Даже сосуды освещения, казалось, пригасили пульсацию. Эрр'Шайн медленно подошёл к экрану, посмотрел на индекс, потом на меня:

— Профессор, D-612 за пределами безопасного диапазона когерентности. Далеко за пределами. Мы никогда не выходили на такие вероятностные дистанции — никто на планете не выходил. Риск дестабилизации растёт экспоненциально с удалением, вы сами выводили эту зависимость. Тридцать лет назад.

— А вчера я вывел новую стабилизацию поля, — ответил я. — Сорок семь процентов расчётного запаса, девяносто шесть процентов на живом прогоне. Твои же цифры. Система справится.