В зеркальной поверхности — текучей, из сплава, который медленно перетекал сам в себя, — стояло существо. Высокая прямоходящая рептилия с мощным торсом, вытянутой мордой и вертикальными зрачками в янтарных глазах. На существе было надето нечто вроде лабораторного халата, скроенного под нечеловеческую анатомию: прорезь для хвоста, свободные проймы для широченного плечевого пояса.

— Это… я? — прошептал я.

Существо в отражении шевельнуло губами синхронно со мной, обнажив два ряда острых зубов. Я поднял руку — оно подняло. Я склонил голову — оно склонило. Никакого обмана, никакой чужой воли за стеклом. Просто зеркало. Просто я.

Мысли метались, сталкиваясь и порождая новые волны замешательства. Я помнил себя человеком — с кристальной ясностью подлинных воспоминаний: трущобы за куполом, чемодан с книгами, шрам на левой ладони, Эрик у пульта, латунная зажигалка в стиснутом кулаке. Но одновременно из глубины всплывало другое: эта комната, знакомая до последнего изгиба стен. Этот свет, от которого не резало глаза, потому что глаза были созданы для него. Вкус воздуха на раздвоенном языке — вкус дома.

Две памяти. Два «я». И последние слова Гелиоса, гвоздём сидящие между ними: «Ваша версия была лишь временным отклонением. Пришло время вернуть вещи на круги своя».

Неужели это и есть — круги своя? Неужели человек Хайзен, вся его жизнь, вся его боль и все его книги — временный сбой, а вот это, чешуйчатое, хвостатое, двусердечное, — исходная запись?

«Но тогда почему я всё ещё помню его? — вцепился я в единственную опору. — Если человека стёрли, почему человек — это по-прежнему я?»

Приступ головокружения заставил схватиться за стену. Поверхность под пальцами оказалась тёплой и слегка пульсирующей — живой, отзывающейся на прикосновение, как бок дремлющего зверя. Я глубоко вдохнул — лёгкие набрали втрое больше воздуха, чем я ожидал, — и приказал себе то, что приказывал всю жизнь в минуты катастроф:

«Работай с тем, что есть. Первым делом — выяснить, где ты и что происходит. Паниковать будешь, когда появится расписание».

Я начал методично осматривать помещение.

Жилище было органической формы — ни прямых углов, ни плоских поверхностей; стены и потолок перетекали друг в друга плавными изгибами, как внутренности гигантской раковины. Мебель словно выросла из пола: кабинет с голографическими дисплеями, спальная зона с гнездом-ложем, санитарный отсек с устройствами, о назначении которых я предпочёл пока не гадать, и что-то вроде кухни, где принципы приготовления пищи явно отличались от человеческих — я не нашёл ни намёка на открытый огонь или нагрев, зато обнаружил ряд камер с ферментирующими культурами.

Технологии были знакомы по функциям и абсолютно чужды по исполнению: не сконструированы — выращены. Биотехника, живущая в симбиозе с обитателем.

На голографических экранах кабинета светились данные на незнакомом языке — сложные пиктограммы, свитые в спирали. И вот что было страшно: часть я понимал. Не переводил — понимал, напрямую, как родное. Базовые концепты — время, энергия, масса — просто значили себя. Другие символы оставались тёмными, но я чувствовал их смысл где-то на кромке сознания — как слово, вертящееся на языке.

Терминал в кабинете ожил от прикосновения чешуйчатой ладони. На экране проступило изображение — моё нынешнее лицо, официальный ракурс — и подпись, которую я прочёл без усилия:

«Доктор Максимилиан Грюберг. Главный исследователь проекта "Квантовый мост"».

Грюберг.

Имя ударило глухо и точно, как молоток по нужной клавише. Я не узнал его — я вспомнил. Так вспоминают собственное имя после наркоза: не информацию, а принадлежность.

Максимилиан Грюберг. Максимилиан Хайзен. Даже имя они не потрудились поменять целиком.

«Кто — они?» — спросил я себя. И не ответил.

Я зарылся в файлы. Согласно документам, доктор Грюберг был видным физиком, руководителем исследований по межпространственному взаимодействию. Проект «Квантовый мост» — установление наблюдательного канала между вероятностными линиями мультивселенной. Уравнения на экранах были мне знакомы и незнакомы разом: тот же математический скелет, что в моём «Янусе», но одетый в чужие формализмы, — как будто одну и ту же симфонию записали двумя разными нотациями.

«Это не совпадение, — думал я, листая выкладки. — Совпадений такого калибра не бывает. Два проекта. Две лаборатории. Два Максимилиана. Это отражения».

Коммуникатор на запястье — органический браслет, вросший в чешую так плотно, что я не сразу отличил его от собственной руки, — ожил мягкой вибрацией. На выпуклом дисплее развернулась строка:

«Профессор, вы должны быть в лаборатории через 30 минут. Тестирование нового протокола стабилизации квантового туннеля. — Эрр'Шайн».

Я перечитал подпись трижды.

Эрр'Шайн. Чужое имя, шипящее, рептильное. Но глаз — человеческий глаз внутри меня — уже сделал то, что делал всю жизнь: разложил и собрал заново. Эр-рик-Шт-айн. Эрик Штайн. Сквозь чешую чужого алфавита проступал мой ассистент, мой друг, мой человек у пульта, — как водяной знак проступает сквозь бумагу.