Защитный костюм напоминал помесь скафандра и экзоскелета: внутренний слой из наносенсоров, отслеживающих малейшие изменения в теле, внешний — композитная броня с автономной системой жизнеобеспечения на семьдесят два часа. На левом предплечье Хайзен собственноручно закрепил герметичный пенал. Внутри лежала латунная зажигалка.

В ночь перехода он дождался, пока последний ассистент покинет этаж, и начал предстартовую проверку в одиночестве. Точнее, думал, что в одиночестве.

— Ты действительно собирался уйти, не разбудив меня? — Эрик стоял в дверях лаборатории, в мятой рубашке, со своим планшетом под мышкой. Он всегда каким-то шестым чувством угадывал ночи, когда Хайзена нельзя оставлять одного.

— Я собирался оставить записку, — Хайзен продолжал проверку, не оборачиваясь. — Очень трогательную. Ты бы плакал.

— Не сомневаюсь. — Эрик прошёл к пульту и начал деловито поднимать системы контроля. — Один вопрос. Почему один? Возьми хотя бы меня.

— Потому что мне нужен кто-то на этой стороне. Кто-то, кому я доверяю полностью и кто соображает быстрее автоматики. Если что-то пойдёт не так, ты — моя единственная дорога домой.

Эрик хотел возразить — Хайзен видел это по тому, как дёрнулся его подбородок, — но вместо этого лишь коротко кивнул и выдвинул встречные условия: подкожный маячок с квантовой меткой и автоматический таймер возврата, срабатывающий через шестьдесят минут либо при критических показателях жизнедеятельности — даже если носитель будет без сознания. Хайзен согласился на всё. Спорить с Эриком в вопросах страховки было так же бессмысленно, как спорить с гравитацией.

В два часа сорок минут по времени купола Максимилиан Хайзен занял позицию в центре телепортационного кольца. Костюм тихо гудел, инициализируя системы; за прозрачным визором лицо профессора было спокойным — тем особым, выскобленным до чистоты спокойствием, которое наступает по ту сторону страха.

— Расчётное время прохождения — четыре минуты, — голос Эрика в наушниках звучал ровно, и только Хайзен знал, чего эта ровность стоила. — Автовозврат через шестьдесят минут или по критическим показателям. Связь через квантовую метку, канал узкий, только телеметрия. Макс… — пауза. — Постарайся вернуться в комплекте. Мне не нужен второй Юра.

— Принято. Проследи, чтобы Арчи дали его бананы.

Рука Хайзена зависла над пусковой панелью — на долю секунды, не больше. В памяти пронеслись лица родителей, погибших в трущобах за куполом; скептические усмешки на его первой конференции; чемодан с книгами; вспышка, забравшая троих; тёплый пластик под пальцами. Тридцать восемь лет чужих инициалов на латунной крышке.

Он нажал.

Кольцо начало вращаться, набирая обороты, воздух загустел от озона, и вокруг тела Хайзена соткалась голубоватая энергетическая оболочка. Реальность по краям зрения поплыла, как акварель под дождём.

И в этот последний миг — когда отступать было уже физически невозможно, когда атомы его тела уже начали своё падение сквозь ткань мироздания, — Хайзен увидел две вещи одновременно.

Напряжённое лицо Эрика за пультом.

И алую вспышку аварийной сигнализации, взорвавшуюся на одном из второстепенных контуров — том самом, что отслеживал активность по ту сторону разлома.

Что-то на мёртвой стороне только что проснулось и потянулось навстречу.

А потом мир схлопнулся в точку, и сознание Максимилиана Хайзена рухнуло в абсолютную темноту квантового перехода.

Сознание возвращалось медленно, слоями, как поднимается со дна океана водолаз, боящийся кессонной болезни. Сначала пришло ощущение веса собственного тела. Потом — твёрдой поверхности под подошвами. Потом — звука: тонкого, назойливого писка, который мозг несколько секунд отказывался опознавать, пока не сложил в слово «тревога».

Максимилиан Хайзен открыл глаза.

Мир плыл и двоился. Внутренняя поверхность визора была испещрена предупреждениями: радиационный фон превышал смертельную для незащищённого человека дозу в десятки раз, атмосфера содержала букет токсичных соединений, при виде которого химический анализатор костюма, казалось, впал в тихую панику. Хайзен моргнул, прогоняя рябь, сделал глубокий вдох из ресивера — воздух отдавал пластиком и медью — и заставил изображение сфокусироваться.

Первой его мыслью было: «Получилось».

Второй: «Лучше бы не получалось».

Он стоял посреди мёртвого города.