— На дистанции B-437 — справится. На D-612 запас съедается втрое.

— Значит, останется в полтора раза больше необходимого.

— Теоретически.

— Вся наша работа теоретична, пока мы не опустим рычаг. — Я смягчил тон: — Эрр'Шайн. Я почти уверен, что в этой точке спектра мы найдём нечто особенное. Нечто, ради чего строился этот мост. Считай это интуицией, обострённой синхрофазотроном.

— Той самой интуицией, о которой центральный интеллект сегодня прислал нестандартную приписку? — тихо спросил он.

Удар был точным. Я выдержал его взгляд, не отводя глаз, потому что отвести их значило проиграть, — и потому что в глубине души знал: он имеет право на этот вопрос, а я не имею права на честный ответ. Пока не имею.

Он смотрел на меня долгую секунду — и я видел, как за янтарными глазами идёт борьба между протоколом и одиннадцатью годами доверия.

Доверие победило. Как побеждало всегда — в обоих мирах.

— Перенастраиваем на D-612, — скомандовал он группе, и голос его был твёрд, словно сомнений не существовало в природе. — Полный контроль по всем контурам, аварийное отсечение на ручном дублировании. Иссхта — сенсорная, Крогг — энергетика. Если туннель поплывёт хоть на волос — рвём канал без команды профессора.

«За это я тебя и держу, — подумал я с тёплой горечью. — В обеих вселенных».

Перенастройка заняла два часа. Я лично вёл финальную калибровку квантовой синхронизации — рука Грюберга водила моей рукой, — и всё это время в дальнем углу сознания зудела приписка центрального интеллекта. «Повышенное внимание к личной сигнатуре руководителя». Машина знала что-то, чего не знал я. Или знала то же, что я, — и это было хуже.

В разгар калибровки ко мне подошла Иссхта — с планшетом и с вопросом, который, судя по решительно прижатым пластинам её головного гребня, зрел с самого утра.

— Профессор, можно ненаучное? — и, дождавшись кивка, выпалила: — B-437. Они там, за окном, строят такой же мост. Сфера вместо тороида, но принцип тот же, я успела снять сигнатуру. Они ищут нас — так же, как мы ищем их. И если в каждой линии есть свой институт, свой мост и свои мы… то кто из нас оригинал?

Молодая, черночешуйчатая, с горящими глазами — она задала за один вдох вопрос, на который я не мог ответить, не разрушив её мир. Или свой.

— А ты как думаешь? — спросил я вместо ответа, по древней преподавательской привычке, одинаковой во всех вселенных.

— Я думаю, вопрос неправильный, — она сверкнула глазами. — У отражений в двух зеркалах нет оригинала. Оригинал — тот, кто стоит между зеркалами. Кто-то же должен стоять между, профессор. Иначе откуда отражения?

Я посмотрел на неё долгим взглядом и ничего не сказал. Потому что от её студенческой метафоры у меня вдоль позвоночного гребня поднялась каждая пластина: она в одну фразу сформулировала то, вокруг чего я кружил пять суток, боясь подойти.

Кто-то стоит между зеркалами.

Наконец все индикаторы сошлись в зелёной зоне.

— Вторая активация. Три… два… один.

Я опустил пусковой рычаг.

Центральное кольцо налилось густым голубым сиянием. Воздух внутри тороида замерцал, поплыл, искажаясь, — и начал сворачиваться в окно. Сначала изображение было мутным, как вода под коркой льда. Потом лёд стал таять.

И я ощутил резонанс.

Не приборами — собой. Что-то внутри меня отозвалось на колебания моста, как камертон отзывается на родную ноту. Зрение раздвоилось: одним слоем я видел лабораторию рептилоидов, изгибы живых стен, настороженные силуэты коллег, — а другим, наплывающим, проступало иное помещение. Прямые углы. Мёртвый свет ламп. Фигуры в белых халатах над знакомыми до последнего винта консолями.

Человеческое оборудование. Человеческие фигуры.

Изображение в окне сфокусировалось — резко, до боли, — и я увидел то, что ожидал и чего боялся сильнее всего на свете.

Свою лабораторию. Мою, человеческую, до пятнышка на кожухе криоконтура, до кресла с продавленной спинкой. Телепортационное кольцо в глубине зала стояло тёмным — а перед ним, на пьедестале из строительных лесов, росло что-то новое, недособранное, ощетинившееся жгутами кабелей. Они строили. Они что-то строили — спешно, судя по хаосу на столах.

И у центральной консоли, спиной к остальным, стоял человек.

Сутулая посадка плеч. Седая щетина на впалой щеке. Пальцы, барабанящие по краю панели — быстрым, рваным, до боли знакомым ритмом, — я сам не знал за собой этой привычки, пока не увидел её со стороны.

Максимилиан Хайзен. Живой.

А в трёх шагах от него, вполоборота к недостроенной машине, стоял второй человек — с планшетом, прижатым к груди, как щит, — и что-то втолковывал двум ассистентам, привычно пряча тревогу за иронией: я не слышал слов, но читал это по наклону головы. Эрик Штайн. Мой Эрик. Живой, целый, восстановленный вместе со всем своим миром — с миром, который я создал, похоронил и оплакал, и который отказался быть похороненным.