— Профессор! — крик Иссхты выдернул меня из воспоминаний. — Энергетические показатели зашкаливают! Кривая конверсии встала… нет, она идёт в минус! Что-то блокирует стабилизацию!

— Причина?

— Ищу встречный поток… нашла. Профессор, смотрите на проекцию!

Я поднял глаза на экран — и увидел.

В человеческом мире, в отстроенной лаборатории на сто двенадцатом этаже Северной башни, вокруг конструкции, которую я мельком видел недособранной полтора месяца назад, кипела работа. Теперь конструкция была собрана. Перевёрнутая пирамида из сверхпроводящих сегментов — грубее нашей, угловатее, собранная из другой технологической азбуки, но безошибочно узнаваемая в своей сути. Квантовый стабилизатор. Встречный якорь.

И у его пульта, отдавая команды людям в белых халатах, стоял человек с седой щетиной и упрямым разворотом плеч.

«Он догадался, — понял я с ясностью, от которой заледенели оба сердца. — Он пришёл к той же математике. К тому же единственному решению. И запускает его — в обратную сторону. Стабилизировать человеческий мир. За счёт всех остальных.

За счёт нашего».

Две версии одной личности. Две пирамиды, направленные остриями друг в друга сквозь толщу мультивселенной. Два мира, каждый из которых был для своего Хайзена единственным домом, достойным спасения.

Я смотрел через квантовую бездну на самого себя — и впервые в обеих жизнях точно знал, о чём думает мой противник.

— Увеличить мощность! — скомандовал я. — Перенаправить энергию со всех неприоритетных систем. Городская сеть, резервы института, всё!

— Совет не санкционировал… — начал кто-то из операторов.

— Совет санкционировал выживание, — отрезал я. — Исполнять.

Кристаллы пирамиды ускорили вращение; сияние стало почти непереносимым, и защитные мембраны на глазах — третье веко, о котором я вспоминал только в такие моменты, — опустились сами. Артефакты на пьедесталах вибрировали, как живые существа, которых тянут в разные стороны: поток энергии рвался сквозь них двумя встречными руслами.

На проекции человеческий мир начал терять чёткость. Береговые линии поплыли, размылись; огни городов потускнели, словно кто-то убавлял им напряжение. Временами изображение распадалось на фрактальную рябь, собиралось вновь — и каждый раз с чуть меньшей детализацией, как копия с копии.

А потом стрелки дрогнули в обратную сторону — и поплыло у нас.

Я почувствовал это раньше приборов: пол под ногами на мгновение стал вопросом, а не утверждением. Свет двух светил за куполом мигнул. По залу прокатился общий вздох — сотня существ разом ощутила, как их мир на долю секунды усомнился в себе.

— Встречный поток нарастает! — Иссхта уже не докладывала — выкрикивала. — Они подняли мощность зеркально нашей! Профессор, это качели: за каждый процент нашей стабильности мы платим их процентом, и наоборот!

Квантовое перетягивание каната. Две реальности, вцепившиеся в общую нить бытия, — и каждая тянула на себя, потому что отпустить означало исчезнуть. Я смотрел, как на графике наши кривые сплетаются в идеальную противофазу, и понимал с горькой, головокружительной ясностью: конечно, зеркально. Конечно, противофаза. По ту сторону у пульта стоял я. С моей математикой. С моим упрямством. С моей единственной этикой: создал проблему — подставь плечи.

Мы были обречены на ничью. А ничья в этой игре называлась «полный коллапс».

А потом качели впервые взяли плату натурой.

Сектор рабочих станций у восточной стены — три консоли, стеллаж с запасными блоками и участок пола под ними — просто перестал быть. Без вспышки, без звука: только что был — и вот на его месте ровный серый провал в никуда, с краями гладкими, как срез скальпеля. Оператор, сидевший за крайней консолью, успел отпрянуть — Крогг выдернул его за шиворот в последнюю четверть секунды, — и теперь оба лежали на полу в метре от границы небытия, глядя, как исчезнувший объём медленно, нехотя заполняется обратно воздухом и тусклым аварийным светом.

— Локальный провал когерентности! — Иссхта побелела бы, будь у неё та физиология. — Реальность в зале истончается быстрее, чем снаружи, мы в фокусе обеих систем!

— Все от стен! К центру, под купол защитного контура! — рявкнул Эрр’Шайн, и сотня учёных выполнила команду с быстротой, которой не дало бы ни одно учение.

— Профессор, — голос Гелиоса прозвучал сквозь вой систем спокойно, как метроном в горящем доме. — Суммарная нагрузка на локальную квантовую структуру превысила расчётный максимум. При сохранении динамики через четыре минуты произойдёт…

Он не договорил.

Зал тряхнуло — не как при землетрясении, а как трясёт изображение при сбое проектора: всё вокруг на миг сдвоилось. Консоли по периметру заискрили; двое операторов отшатнулись от рабочих станций, чьи экраны потекли, как воск.

— Что происходит?! — я вцепился в поручень командного возвышения.