— Выйдем, — сказал он. — На два слова. С самим собой.

Мы стояли на техническом балконе, под чужим-родным серым небом выцветшего мира, и молчали половину отпущенного времени. Потом он сказал:

— Я боюсь не исчезнуть. Я боюсь забыть. Трущобы. Чемодан с книгами. Эрика. Если тот, третий, не вспомнит дождь на коже — зачем всё было?

— А я боюсь, что он не вспомнит двойной рассвет, — ответил я. — И вкус воздуха на раздвоенном языке. И как Эрр’Шайн приносит горячее в четыре утра.

— Эрр’Шайн, — Хайзен усмехнулся. — Он там тоже… рядом?

— В любой вселенной, судя по всему.

— Тогда, может быть, — он посмотрел на серое небо, — и третий не останется один. — Он протянул руку. — Знаешь, что смешно, ящер? Всю жизнь я искал ответ на вопрос «кто я». А ответ, похоже, звучит так: я — это мы.

— Худшего ответа не придумаешь, — сказал я, сжимая его ладонь. — И более точного тоже.

Платформу собрали за три часа — из человеческих обломков, рептилоидных компонентов, привезённых Лирой в разобранном виде, и материнской биотехники, сшившей всё в единый контур. Два круга на общем основании, в шаге друг от друга. Между ними — фокус.

Перед тем как ступить на платформу, Хайзен обошёл лабораторию — медленно, касаясь ладонью латаных кожухов, косяков, спинок стульев. Прощался. Выжившие подходили по одному; он находил для каждого два-три слова, и я, зная себя, понимал, чего стоила ему эта лёгкость. У самой платформы он задержался возле Лиры-старшей.

— Пять лет ты не давала мне лечь и не встать, — сказал он. — Если тот, третий, забудет это — я с ним разберусь изнутри.

— Разберись лучше, чтобы он помнил всё хорошее, — ответила она. — Плохое я архивирую сама.

Молодая Лира стояла чуть в стороне, и я подошёл к ней сам.

— Ты была против, — сказал я.

— Я и сейчас против, — она вскинула подбородок. — Переплавка миров — не спасение, что бы ни говорила математика. Но других вариантов на столе нет, а спорить с двумя упрямцами, у которых одно упрямство на троих… — она вдруг улыбнулась, криво и совсем по-человечески. — Докажите, что я не права, профессор. Оба. Очень вас прошу.

Мы встали каждый в свой круг. Лира-старшая — за пульт; дочь — рядом с ней, всё ещё с непримирённым лицом, но с руками, делающими всё безупречно. Полтора десятка выживших учёных заняли посты вокруг — свидетели, которых новый мир, возможно, не сохранит в этой роли и в этих телах.

— Синхронизация сигнатур, — Лира-старшая вела отсчёт ровно, как ведут его люди, у которых дрожь ушла глубже голоса. — Девяносто процентов. Девяносто пять. Профессора… — она подняла глаза, — какими бы вы ни проснулись — спасибо вам. Обоим.

Я стоял, сжимая в кулаке латунную зажигалку, и смотрел на человека напротив — на себя, на брата, на создателя и создание в одном лице. Он поднял руку ладонью вперёд. Я поднял свою — четырёхпалую, чешуйчатую, тёплую.

— Сто процентов. Контакт.

Наши ладони двинулись навстречу через фокус платформы — и мир вокруг начал терять край за краем, заливаясь светом, у которого не было цвета, потому что цвет — свойство разделённых вещей.

Последнее, что я успел подумать двумя головами сразу:

«Кто я…»

И свет ответил.

Пробуждение было подобно рождению — болезненным, дезориентирующим и невыносимо ярким.

Я открыл глаза и тут же зажмурился, ослеплённый. Вторая попытка вышла осторожнее: свет лился с потолка, расписанного узором, похожим на переплетение нейронных сетей, светящихся изнутри мягкой бирюзой. Не человеческая архитектура. Не рептилоидная.

Третья.

Я попытался сесть — и простое движение отозвалось каскадом странных ощущений. Тело слушалось — но слушалось незнакомо: легче рептилоидного, сильнее человеческого, с центром тяжести, которого не помнила ни одна из моих мышечных памятей. Я поднёс руки к лицу и замер.

Кожа была золотистой, с лёгким зеленоватым отливом и тончайшей текстурой — не чешуя и не гладкая человеческая кожа, а нечто среднее, словно чешуйки умалились до размера, на котором спор между двумя анатомиями терял смысл. Пять пальцев — но длиннее человеческих, с аккуратными когтями, изящнее рептилоидных. Я прислушался к груди: сердце было одно. Большое, спокойное, незнакомое. Оно билось ровно, как бьётся то, что никогда не знало разлада с собой.

«Я… что я такое?»

И сама мысль прозвучала странно. Мышление изменилось: потоки, которые всю жизнь — обе жизни — спорили во мне, теперь текли одним руслом. Человеческая интуиция и рептилоидная многопоточность, эмпатия и иерархия, дерзость и терпение — я искал привычный шов между ними и не находил. Шва не было. Был я.

«Кто я?» — спросил я по сорокалетней привычке.

И впервые вопрос вернулся не эхом, а ответом: тишиной. Спокойной, полной, как гладь воды, которой надоело штормить.