Нео-Нью-Йорк ещё узнавался — в силуэтах, в геометрии проспектов, в самом ритме застройки, въевшемся в память за десятилетия. Но купола не было. Над головой распахивалось голое небо цвета запёкшейся крови — красновато-коричневое, мутное, сквозь которое едва пробивался свет тусклого, будто смертельно уставшего солнца. Небоскрёбы, которые Хайзен помнил сияющими шпилями, торчали из горизонта обломанными зубами. Ни один не сохранил верхних этажей. Некоторые сложились целиком, оставив после себя курганы из бетона и ржавой арматуры, и ветер — единственное, что здесь двигалось, — гонял между ними рыжую радиоактивную пыль.

Хайзен медленно повернулся вокруг своей оси, и сканеры костюма покорно рисовали на визоре картину произошедшего. Изотопный состав пыли. Характерное остекленение бетона на теневых сторонах руин. Силуэты, выжженные на уцелевших стенах, — там, где вспышка застала кого-то в последнюю секунду его жизни.

— Здесь была война, — пробормотал он, и собственный голос в замкнутом объёме шлема прозвучал чужим. — Глобальная. Термоядерная. И это было только начало.

Потому что бомбы, какими бы страшными они ни были, не объясняли главного. Не объясняли, почему стрелка гравиметра дрожала и гуляла, словно планета под ногами дышала. Не объясняли, почему у некоторых руин углы падения обломков противоречили элементарной баллистике — как будто в момент обрушения «низ» находился в другой стороне. И не объясняли тишины.

Хайзен вырос в трущобах и знал: мёртвых городов не бывает. В любых руинах живёт хоть что-то — крысы, насекомые, плесень, чахлая трава в трещинах. Жизнь цепляется. Жизнь всегда цепляется.

Здесь не цеплялось ничто. Ни птицы, ни жука, ни лишайника на бетоне. Только ветер и пыль. Мир не просто убили. Из него что-то вычли.

На внутренней поверхности визора развернулась виртуальная карта, наложенная на пейзаж. Пять километров на северо-запад — туда, где в его реальности стоял Северный научный центр корпорации «Нексус». Если фрагменты данных не лгали, где-то в его недрах, за квантовым щитом, ждало ядро «Гелиоса».

Таймер в углу визора показывал 00:54:11 до автовозврата. Хайзен прикинул маршрут. Впритык. Очень впритык.

Он двинулся вперёд, ступая по растрескавшемуся асфальту, и с каждым шагом странное ощущение усиливалось: земля пульсировала. Не метафорически — буквально. Компенсаторы костюма отрабатывали микроколебания почвы, но вестибулярный аппарат всё равно улавливал ритм, медленный и глубокий, как сердцебиение чего-то исполинского, спящего в ядре планеты. Или уже не спящего.

На перекрёстке, заваленном ржавыми остовами аэрокаров, Хайзен остановился. Машины лежали плотным слоем, кабина к кабине, как будто рухнули с высоты все разом, в одну секунду. Он посветил фонарём в ближайший салон и тут же пожалел об этом. Внутри никого не было. Ни тел, ни костей, ни следов. Только четыре пристёгнутых, аккуратно застёгнутых ремня безопасности — над пустыми сиденьями.

Пассажиры не выбрались. Пассажиры исчезли пристёгнутыми.

«Не думай об этом сейчас, — приказал себе Хайзен, отворачиваясь. — Думай о маршруте. Об уравнениях. О чём угодно».

Удар пришёл без предупреждения.

Только что он шагал по проспекту — и вдруг исполинская невидимая ладонь вдавила его в асфальт. Компенсаторы взвыли, отрабатывая перегрузку, сервоприводы экзоскелета заскрежетали на пределе мощности, но давление нарастало. Три «же». Пять. Семь. В глазах потемнело, рёбра прогнулись под весом собственного тела, каждый вдох давался как подъём штанги. Визор покрылся паутиной предупреждений, и среди них — новое, окантованное багровым: «СИНХРОНИЗАЦИЯ КВАНТОВОЙ МЕТКИ ПОТЕРЯНА. АВТОВОЗВРАТ НЕДОСТУПЕН».

«Гравитационная аномалия, — билось в темнеющем сознании. — Локальная. Блуждающая. Именно об этом кричали датчики…»

Он не мог пошевелить и пальцем. Мог только лежать, распластанный, вжатый в мёртвую землю мёртвого мира, и считать удары собственного сердца, которое качало ставшую свинцовой кровь. Двадцать. Сорок. Семьдесят.

На сто тридцатом ударе ладонь исчезла — так же внезапно, как появилась. Аномалия сместилась, и Хайзен ощутил её уход физически: волна искажённого тяготения прокатилась дальше по проспекту, и там, где она проходила, обломки на мгновение приподнимались над землёй и осыпались пылью.

Он поднялся — сначала на четвереньки, потом, шатаясь, на ноги — и оглянулся. Участок асфальта, на котором он лежал секунды назад, исчезал на глазах. Не плавился, не крошился — растворялся, теряя связность на молекулярном уровне, превращаясь в тонкую серую пудру. Ещё десять секунд под аномалией, и та же участь ждала бы композитную броню. А потом и то, что под ней.

Хайзен посмотрел на строку «АВТОВОЗВРАТ НЕДОСТУПЕН», горящую в углу визора, и издал короткий, лишённый веселья смешок. Эрик сейчас видел на своём пульте то же самое. Эрик сейчас сходил с ума.

Дороги назад не было — до тех пор, пока метка не восстановит синхронизацию. Значит, оставалась только дорога вперёд.

— Прости, дружище, — сказал он в мёртвый канал связи. — Похоже, я задержусь.

Северный центр «Нексуса» вырос из пыльной мглы через сорок минут пути — сорок минут, за которые Хайзен дважды пережидал сейсмические толчки, обходил провал, на дне которого что-то тускло фосфоресцировало, и один раз замер на целую минуту, потому что периферийное зрение поймало движение там, где движения быть не могло. Сканеры ничего не подтвердили. Хайзен предпочёл сканерам собственный затылок, которым чувствовал взгляд, и сменил маршрут.