– Ну, разве ж это люди? Изверги! – Осип Данилович никак не мог успокоиться.

Вернулся служивый.

– Господин сыщик, там старший задержанный хочет попросить вас о чём-то.

– Я его сегодня допрашивал. Он забыл сказать мне что-то важное?

– Простите, не ведаю.

– У меня много работы. Завтра я проведу очную ставку обвиняемого со свидетелями. Там и скажет, что хотел.

– Так и передать?

– Да.

***

Просветление запоздало

Пракшин не забыл о просьбе одного из задержанных и с самого утра следующего дня дал распоряжение служивому привести к нему Винкльдорского-старшего.

Как только его завели в кабинет, сыщик сразу же обратил внимание на изменения во внешности барона. Щёки впали, под глазами пролегли чёрные круги, острые углы скул выпирали наружу. Воспалённые от бессонницы глаза были изрешечены красными прожилками. На фоне очень бледного лица рот был плотно сжат, причём так, словно задержанный боялся, что все его переживания, душевные метания и боль за время нахождения за решёткой, вырвутся наружу с диким воплем. Он с трудом себя сдерживал. А бегающий взгляд указывал на то, что выводы Пракшина имели почву под собой.

– Задержанный присаживайтесь.

Осип Данилович посмотрел на служивого.

– Снимите с подозреваемого наручники, пока я буду допрашивать его.

– Слушаюсь, господин сыщик.

– Вы свободны. Подождите за дверью. Я позову вас.

Служивый вышел.

– Итак, господин Винкльдорский, изложите вкратце, о чём вы хотели поговорить со мной? Предупреждаю, времени у меня в обрез. Постарайтесь изложить чётко и быстро.

– Прошу смертной казни, – заявил задержанный.

– Что?! Вы о чём?

– Я не смогу жить, если с моим сыном что-то случится.

– Мне кажется, вы опоздали. Уже случилось и именно по вашей вине. Факт налицо.

– Как вы не понимаете, я не переживу, если сыну назначат смертную казнь.

– Господин Винкльдорский, нужно было думать об этом раньше. Поезд ушёл.

– Пойдите мне навстречу, прошу вас, – ох как же трудно было этому недалёкому и возомнившему о себе бог весть что господину, обратиться к сыщику с просьбой. Ведь это опускало его с той самой высоты, на которую он по собственной спеси, глупости и недальновидности себя вознёс.

Пракшин подумал: «Налицо мания величия».

– Вы обратились не по адресу. Это не входит в мои полномочия. Вердикт выносит суд. Я тщательно провожу расследование, это так. И передаю дело в суд, а там присяжные заседатели, прокурор, судья: я не могу влиять на них. Они мне не подчиняются. Ещё раз повторяю: вы обратились не по адресу.

– Что же мне делать?! – крикнул задержанный, вскинув на Пракшина взгляд, в котором кричала безысходность, невыносимая боль, тоска, отчаяние и ожесточение. Он готов был сию минуту растерзать, уничтожить сыщика за отказ, но не вправе был этого сделать. Невзирая на воспалённый мозг, некогда барон Винкльдорский, а ныне обвиняемый в тяжких преступлениях, отчётливо понимал, в какой капкан загнал себя сам. Сейчас, сидя напротив Пракшина, глядя ему в глаза, он осознал весь ужас своего

положения: ему не выбраться из этой ловушки ни-ког-да!

Крик души готов был вырваться на свободу, но оскорблённое донельзя самолюбие проигравшего в главном поединке и животный страх придавили в зародыше вопль низко падшего отца, ибо руководили преступником и он не властен был побороть их.

Коварная, но спасительная мысль промелькнула в голове и Винкльдорский, собравшись с духом произнёс:

– Тогда попросите доктора, чтобы принёс мне яду. Не хочу жить.

– И в этом я вам не помощник.