В ней тесно. Как же в ней тесно! Мы двигаемся, как будто знали друг друга всегда. Я подстраиваюсь под её ритм. Слушаю её тело. Её голос. Стоны, льющиеся мне прямо в ухо. Я теряюсь в ней. Теряюсь так, что впервые в жизни забываю про резинку. В последний момент успеваю выскользнуть и залить ее впалый живот. Вслух ругая себя за беспечность. И за то, что не позаботился о ней. Впрочем, с этим Лейла и сама прекрасно справляется, кончив одновременно со мной.

— Охренеть, — шепчу, перекатываясь вместе с ней на спину. Лейла вяло трепыхается, задыхаясь, жалуется на то, что вся грязная.

— Как будто мне не похуй, — шепчу ей в волосы, пока она ёрзает, пытаясь отодвинуться. Но я не даю — прижимаю к себе еще ближе. Обхватываю бедро, фиксирую её ногу. Пусть. Вот так. Её кожа влажная, разгорячённая, и пахнет она… чертовски вкусно. Женщиной. Сексом. Мной…

Лейла застывает на миг, вжимается лбом в мою ключицу. Мы оба молчим. Это молчание — как послевкусие после выдержанного вина. Плотное. Густое. С нотками безумия.

— Не знала, что ты такой матерщинник, — смеется на мои бормотания. Смеется, да, а внутри всё ещё дрожит.

— Да что ты? — сиплю я.

— У тебя репутация очень хорошего правильного мальчика.

— Разве ты не получила возможность убедиться в обратном?

Я готов на второй заход. Руки сами к ней тянутся. Ладонь ложится на гладкий живот. Жарко, уверенно. Я ощущаю, как под пальцами сокращаются ее мышцы. Реакция почти мгновенная. И я думаю — ещё пару минут, только пару, и я снова окажусь в ней.

— Ага, — шепчет Лейла, смущенно пряча лицо у меня на груди.

— Блин, — выдыхаю, поднимая взгляд к потолку. — Мы совсем долбанулись.

— Жалеешь? — Лейла замирает в моих руках. Хорошо, что она не видит моего лица, потому что на нем наверняка написано замешательство. На самом деле это все действительно чертовски сложно. Но сказать, что я жалею — значит соврать. Поэтому я немного хитрю, сделав вид, что не понял ее вопроса:

— У меня так сорвало башню, что я даже забыл о резинках.

Осторожно переложив Лейлу со своей груди на подушку, сажусь. Тянусь за пиджаком, вытаскиваю из кармана ленту презервативов и небрежно бросаю ее на тумбочку. Лейла удивлённо хмыкает.

— Господи. Ты что — из тех, кто всегда готов?

— Я же хороший мальчик, помнишь? — подмигиваю. Она фыркает и поспешно натягивает на грудь сползшее одеяло. А я встаю — надо попить и открыть форточку, раз уж кондиционера здесь нет.

Сделав шаг, наступаю на игрушку-пищалку и от неожиданности подпрыгиваю. Лейла смеется, прикрыв рот ладошкой. С усмешкой качаю головой, гадая о том, какие меня еще поджидают сюрпризы.

— Прости, мы очень торопились, собираясь утром. Обычно я успеваю прибраться.

— Забей, — отмахиваюсь я. — Пойдешь со мной?

— Куда?

— В душ.

Я оскаливаюсь, наблюдая за тем, как шокировано распахиваются ее глаза. Не знал бы, что она была замужем — подумал бы, что имею дело с нецелованной девочкой. Мне пиздец как нравится то, как она на меня реагирует.

— Ты меня смущаешь.

— Почему? Привыкай.

Говорю и только потом понимаю, как это все для нее обозначил. Лейла широко распахивает глаза. Ладно, может, я зря… Но не думала же она, что мы обойдемся разовым перепихом? Мне ее мало. Мне еще хочется. И еще. А прошлое… Мы что-нибудь придумаем. Найдем какой-то баланс.

Я гляжу на нее, вытирая краем простыни сперму. Лейла сглатывает. Стыдливо отводит взгляд, но, любопытная, один черт возвращает. Я улыбаюсь, подавая ей руку. Она колеблется, но все же доверчиво вкладывает свои пальчики в мою ладонь.

А почему, собственно, нет? Мы же можем просто встречаться. Не выпячивая, по-тихому, да, но хоть так?

Затаскивая ее за собой в душ, я взвешиваю за и против. С первым все понятно — я просто ее хочу, как еще никого и никогда не хотел. Со вторым… В принципе, все тоже более-менее ясно. Там все то, что может помешать моим планам. Начиная от моих родителей и ее прошлого — факторов существенных, но довольно расплывчатых, до вполне насущных — таких, как наличие у Лейлы ребенка и некоторые логистические трудности, связанные с ее проживанием в жопе мира.

— О чем ты думаешь? — Лейла касается моего пресса дрожащими пальцами. Вода хлещет… И я снова ее хочу.

— О нас. О Ками… Как все устроить.

В глазах Лейлы мелькает что-то такое, от чего мне становится не по себе.

— Ты правда видишь нас в будущем? — шепчет она.

— Правда, — шепчу я, разворачивая ее к себе задом.

Лейла

— Проходи скорее. Ками, смотри, кто пришел? Мама!

Я наклоняюсь, чтобы снять кроссовки, и морщусь. Между ног саднит — горячо, тягуче, сладко. Стоит только вспомнить, что этому предшествовало, и всё внутри обволакивает тёплой волной стыда, восторга и… смущения. Щёки заливает огнём. Мне кажется, мама может по одному выражению моего лица понять, чем я занималась. И это ужасно стыдно. Но жалею ли я? О, не-е-ет.

— Уже? Мы поедем домой, да? — печалится дочь, выбегая из комнаты мне навстречу. Выходит, зря я переживала, что, оставшись без меня, она будет тосковать? Зря выпроводила Адама ни свет ни заря и примчалась?