— Я не могу пропустить тебя через эту мясорубку.

Она обхватывает себя за плечи, ежась, как от холода.

— Я не хочу, — наконец, шепчет она. — Я не готова тебя отпустить. Ты лучшее, что со мной случилось…

— Я тоже не хочу, малыш. Но именно поэтому должен.

Лейла кивает. Обхватывает себя еще сильнее и начинает медленно покачиваться. Вряд ли она отдает отчет тому, что со стороны это выглядит полным безумием. Вряд ли понимает, как же я себя ненавижу за то, что до него довел.

— Ты обещал, что я никогда не пожалею, что выбрала тебя, — вдруг всхлипывает, поднимая на меня остекленевшие совершенно глаза.

— Прости меня. Пожалуйста, Лейла… Я думал, смогу…

— Ты думал, — тихонько повторяет за мной.

— Да…

— Ты ошибся. Я… жалею. Лучше бы мы никогда не встречались.

Лейла встает. Подхватывает сумку с рядом стоящего стула.

— Постой… Хотя бы поешьте…

— Нет. Ками, пойдем! Нам срочно нужно… Нужно…

Лейлу немного ведет. Я подхватываюсь — в голове флешбеки. Прошлое и настоящее сливаются, и я, потеряв всякую сцепку с реальностью, погружаюсь в кромешный ад. Ад, в котором моя мать фактически умирает у нас с отцом на руках.

— Отпусти меня! Больно!

В отличие от матери, Лейла не падает как подкошенная. Я немного прихожу в себя и разжимаю пальцы.

— Прости. Я отвезу вас.

— Не надо, — рычит Лейла, утаскивая за собой дочь к выходу.

— Мамочка, мы куда? А как же мой тортик? — возмущается Ками, непонимающе хлопая мохнатыми ресницами.

— В другой раз, малыш. Я вспомнила кое-что важное. Да отвали ты! — орет, выдергивая ладонь из моих пальцев. Конечно, непривычно, что она со мной так разговаривает. Но я, сцепив зубы, терплю:

— Я просто подвезу вас.

— Ладно. Заодно заберешь свои вещи. Чтобы и духу твоего не было. Заявление на увольнение пришлю по почте.

— Не дури. Я тебя не гоню! У тебя хорошая работа и соцпакет. Ты отлично справляешься. Подумай о ребенке!

— Плевать. Я видеть тебя не хочу, Байсаров! Не хочу дышать одним с тобой воздухом!

Это контрольный, да. Но я заслужил. По полной. Давай, детка. Не щади. Ты можешь за себя постоять. Я знаю.

— Не будешь видеть. А что касается воздуха… У нас в офисе отличная система вентиляции.

Боль полосует. Лютует внутри. Ками ловит мой взгляд. Я… Сука, слов нет. Как ей объяснить?

— Вы поругались с мамочкой?

— Просто изменились планы, — хриплю я, в последний раз усаживая Ками в детское автокресло. Мы недалеко от дома. Дорога проносится незаметно. А я бы ее растянул…

Попав в квартиру, Лейла тут же хватает пакет и начинает собирать в него мои немногочисленные пожитки. Глядя на то, как их мало, я вдруг понимаю, что, наверное, предчувствовал, что мое счастье с ней не продлится долго. Понимает это и Лейла. Ее губы кривятся в циничной улыбке. Мне хочется стереть ту с ее лица, но я больше не имею права ее касаться.

Руки трясутся, словно это не я все решил за нас. Внутри пусто. Я пытаюсь убедить себя, что поступил правильно. Честь по чести. Но где там? Мои доводы — хрень собачья! Так, наверное, поступают лишь отъявленные подонки. Уходят, когда больше всего нужны. С другой стороны, какие у меня варианты? Я не могу рисковать здоровьем матери. Не могу закрывать глаза на то, что окончательно втаптываю в грязь репутацию Лейлы. Не могу продолжать врать самому себе, что это ок, и у нас всё получится.

Нет, не получится. Потому что в реальной жизни, где есть долг, традиции и четкие правила — за счастье надо платить.

И да, порой это стоит сердца.

Уже дома я долго стою под душем. Горячая вода жжёт плечи, шею, ладони. Но боль внутри не уходит. Зато уходит время без нее… В себя прихожу, когда сквозь шум воды до меня доносится звонок в дверь.

Накидываю халат на мокрое тело и иду открывать, оставляя на полу лужи. Как я и думал, на пороге стоит отец.

— Я порвал с ней. Можешь успокоить мать.

Его глаза расширяются. Видно, он шел, настроившись на ругню, а тут… Вот бы еще голос так не дрожал!

— Это было опрометчиво.

— Да. Было, — хриплю я. — Мне жаль, что маме пришлось пережить стресс.

— Ты принял правильное решение.

— Да. Извини, не могу разделить твою радость. Ты… не мог бы сейчас уйти?

— Адам, это не конец света. Правда, — смягчается отец. — Какие твои годы?

— Не надо. Хорошо? Я поступил как надо. Да. Все так. Но это не дает тебе права обесценивать мои чувства.

Батя стискивает челюсти. Долго смотрит на меня, поигрывая желваками. И, наконец, кивает.

— Пройдет немного времени, и станет легче.

Я киваю и, не в силах продолжать этот разговор, почти его в этот момент ненавидя, толкаю дверь. Дескать, до свидания.

Отец уходит, смерив меня на прощание долгим взглядом.