Один жест — и вот уже он, а не я, говорит с Никитой. Шокировано округляю рот. Нет, он, конечно, классный переговорщик, профессионал, и все такое… Но то, что он может говорить так… становится для меня полной неожиданностью. Не знаю, как Ник, а мне от него такого становится реально не по себе. Вот это да. Обалдеть, конечно. Мелькает глупый вопрос — а что, так можно было? С губ рвется абсолютно неуместный смешок. Он даже тона не повышает, а у меня волосы на загривке дыбом. Вот это мужик! И это ему всего двадцать пять… Каким он станет в тридцать, в сорок — страшно даже представить. Но я ни на что бы не променяла возможность на это посмотреть. О, да. Я, черт его дери, хочу стать свидетелем этого.

— Адам, хватит. Слышишь? Думаю, он все понял, — шепчу я, обнимая его за пояс. Тот брезгливо дергает крыльями носа и послушно жмет на отбой.

— Думаю, он тебя больше не побеспокоит, но если вдруг…

— Я и сама его с легкостью поставлю на место. Разве ты не понял, что он просто трусливый шакал?

— С этим все изначально ясно. Вопрос, как ты в него вляпалась.

Адам заставляет меня откинуться в его руках и проходится по моему лицу цепким взглядом.

— Я же тогда не знала, что встречу тебя…

Это единственный ответ, который у меня есть. И он такой честный, что мне от этой правды хочется рыдать и биться дурной головой о стены от понимания, что счастье было так близко. Ведь если так подумать, было бы гораздо логичнее, предложи отец меня не Вахиду, а его сыну. Мы с Адамом гораздо больше подходили друг другу по возрасту. И тот был свободен, в отличие от Байсарова старшего, который, пусть и развелся к моменту нашей помолвки, был все так же влюблен в жену. Наверное, отец считал, что Адам слишком молод для брака с той, кто, по его мнению, нуждался в твердой руке взрослого и состоявшегося мужчины. Других объяснений тому, что все получилось так, а не иначе, я не нахожу.

— Эй! — возмущается Адам, увидев, что я расчувствовалась почти до слез. — Ну, все же по итогу случилось, да?

— Угу, — шмыгаю носом. Но это тоже обман. Ведь мы оба понимаем, что поздно. И что это вовсе не тот случай, когда лучше поздно, чем никогда. От этого осознания наш поцелуй горчит. Я цепляюсь за Адама, глажу его мощную спину, руки… а все не могу отделаться от ощущения, что он просачивается сквозь пальцы…

Лейла

— Как же хорошо, что мы выбрались, а?! — восторгается Васька, всплескивая руками, так что с запястья слетает тонкий браслет и падает на песок.

Я перевожу взгляд на бликующее на волнах залива солнце. Где-то вдалеке над водой кружат чайки. Легкий ветер с моря приносит терпкий аромат соли, солнцезащитного крема и нагретой сосновой коры.

— Да. Действительно хорошо.

Растягиваю губы в слабой улыбке, следуя заранее заготовленной установке радоваться каждой минуте этого сказочного денька, который с утра был совсем не таким приветливым, и даже казалось, что нам придется отказаться от своих планов выбраться из-за налетевшей откуда ни возьмись непогоды. Из-за этого, да, но еще и потому, что Адам ночевал у себя, а день собирался провести с семьей, проснулась я в довольно скверном настроении. Которое только усугублялось бесконечными вопросами Ками — «Мы же поедем, мам?! На море! Мы же поедем?!».

Я бы, наверное, не рискнула, погода с утра действительно к тому не располагала. Но ближе часам к девяти тучи, словно передумав, ушли, открывая дорогу солнцу. И у меня больше не осталось повода отказываться от давно запланированного выезда.

— Ты хоть немного расслабилась? — допытывается Васька, развалившись рядом на покрывале, сдвигая на нос огромные солнцезащитные очки.

— Я не напрягалась.

— Ага. Как же. Ты уже вся извелась. Не хочешь рассказать, что случилось? — хмыкает она и тянется за виноградом.

Я привстаю, завидев, что Ками слишком близко подошла к кромке воды.

— Камила! В воду только со мной. Ты не забыла?

— Ну, так иди ко мне! — смеется дочь, и я не могу сдержать ответной широкой улыбки. У неё на носу — песчинки, а на ручке — перекрученный ракушечный браслет. Довольно смуглая от природы, она за пару часов превратилась ну просто в какого-то негритенка. И это несмотря на солнцезащитный крем, которым я щедро ее обмазала.

Делать нечего — встаю с подстилки. Мы купаемся, едим арбуз, повторяем буквы, изображая их веточкой на песке. Васька болтает без умолку, делится сплетнями с работы, шутит, дразнит меня, и я ловлю себя на том, что мне больше не приходится изображать счастье. Радость, которую приносит наша вылазка, заслоняет собой и страх, и тревогу, и даже то Адамово «если».

Всё меняется за одну секунду.

Ками бежит к воде — босая, загорелая, в смешной панамке и с розовым кругом в руках.

— Мам, смотри, я как русалка! — кричит она. Я смеюсь, поднимая телефон, чтобы снять дочь на видео. И тут… Я даже не понимаю, откуда этот лыжник берется! В шуме волн, криках чаек мы не слышим мотора тянущей его лодки. И хоть видим ее, понимаем, что расстояние до берега вполне достаточное, чтобы на этот счет не переживать.

Мою грудь сдавливает стальной шипастый обруч. Я не успеваю даже вскрикнуть, как на мелководье, в метре от Камилы, проносится лыжник и падает прямо на нее, утаскивая под воду!