На безымянном пальце поблёскивало кольцо.

На его лице — та самая лёгкая усталость человека, который много работает, мало спит и всё равно каждое утро просыпается в своей жизни, а не в выживании.

— Где накладные? — спросил он.

— У тебя на столе, — ответила Вера, не оборачиваясь.

— Уже нет.

— Тогда у Жоры.

Из клетки немедленно донеслось:

— Я не брал! Мужик врёт!

— Видишь? — сказала Таня. — Семья.

Вера всё-таки обернулась.

Мирон смотрел на неё и уже улыбался.

Едва заметно.

Только для неё.

И даже сейчас, спустя всё это время, у неё внутри что-то мягко переворачивалось.

— Не смотри так, — пробормотала она.

— Как?

— Будто я тебе всё ещё нравлюсь.

Он подошёл ближе.

Наклонился к её уху и тихо сказал:

— С каждым днём хуже.

Вера фыркнула.

— Очень оригинально.

— Зато правда.

Из входной двери донеслось:

— Верочка-а-а! Мы пришли!

Соседки.

Конечно.

Зинаида Петровна и Раиса Павловна вошли в клинику, как две законные акционерки.

С пирожками.

— Мы ненадолго, — сказала баба Зина.

Таня за стойкой застонала:

— Самая опасная фраза в русском языке.

— И не ворчи, — парировала Раиса Павловна. — Мы посмотреть на ребёнка.

Вера машинально положила ладонь на живот.

Небольшой, но уже заметный.

И улыбнулась.

Да.

Это тоже произошло.

Тихо, почти неверяще, после свадьбы на тридцать человек, попугая в роли почётного гостя, слёз Тани и тоста от бабы Зины длиннее официальной регистрации.

Когда Вера сказала Мирону, что беременна, он сел.

Молча.

Побледнел.

Потом встал.

Потом снова сел.

И только через минуту сумел выговорить:

— То есть… нас будет больше?

Она тогда смеялась до слёз.

Теперь он уже привык.

Почти.

Хотя всё ещё смотрел на неё так, будто в её теле хранилось нечто священное и немного опасное.

— Я не хрустальная, — в сотый раз сказала Вера, когда он помогал ей сесть.

— Я знаю.

— Тогда перестань носить мне воду каждые десять минут.

— Нет.

— Видите? — сказала Таня соседкам. — Мужик хороший, но управлению не поддаётся.

— Это нормально, — мудро заметила баба Зина. — Главное, что домой приходит.

Жора торжественно заорал:

— Домой приходит! Любовь!

Все рассмеялись.

Вера посмотрела вокруг:

на Таньку,

на соседок,

на клетку с невыносимой птицей,

на своих животных,

на клинику,

на мужчину, который когда-то пришёл к ней раненый и остался навсегда.

И подумала, что счастье на самом деле не бывает тихим.

Оно лает.

Оно линяет.

Оно спорит.

Оно приходит с пирогами без предупреждения.

Оно смотрит на тебя тёмными глазами и каждый день выбирает остаться.

Мирон поймал её взгляд.

Подошёл.

Поцеловал в висок.

И тихо спросил:

— О чём думаешь, доктор?

Вера улыбнулась.

Положила ладонь поверх его руки у себя на животе.

И ответила:

— О том, что у меня дома слишком много зверей.

Он усмехнулся.

— И один бандит.

— Бывший, — поправила она.

— Как скажешь.

Жора взревел на всю клинику:

— Мужик дома!

И, в общем, он был прав.

Свадебная сцена

Вера не помнила половину дня.

Не потому что он был плохим.

Наоборот — слишком живым, шумным, тёплым, полным лиц, голосов, смеха, объятий и бесконечного ощущения, что всё это происходит не с кем-то другим, а с ней.

С ней.

С Верой, которая когда-то возвращалась домой в пустую квартиру и думала, что, наверное, просто не из тех женщин, рядом с которыми мужчины остаются надолго.

С Верой, у которой на платье ещё до росписи осталась кошачья шерсть, потому что Фёдор принципиально полежал на фате.

С Верой, которую утром Зинаида Петровна перекрестила, Таня расплакала, Раиса Павловна довела до нервного смеха фразой:

— Главное, не забудь поесть. На голодный желудок замуж не ходят.

С Верой, на которую Мирон посмотрел у дверей зала регистрации так, будто весь остальной мир просто перестал существовать.

Вот это она помнила.