Мы с Кассианом спокойно и даже равнодушно наблюдали за тем, как в Ноймарке проявляется исток. Родители и Геворг же к такому зрелищу оказались не готовы, но каждый по‑своему справился с подступившим ужасом.

Дияр, полностью потеряв интерес к окружающим, коснулся мертвого тела. Я с любопытством попыталась разглядеть, что происходит, потому как никогда не видела процесс со стороны.

Однако осталась разочарованной. Ноймарк просто держал жуткую ладонь, похожую на огромного паука, на груди того, что раньше было Тильсараном. Зонды, о которых я знала не понаслышке, оказалось, невозможно увидеть глазами.

Тело мертвого архисозидателя приподнялось резко, с сухим хрустом позвонков, будто сломанная кукла, которую дергают за невидимые нити. Его глаза распахнулись, и я почувствовала, как кровь стынет в жилах.

Отвратительно.

Они были мертвенно‑белыми, затянутые молочной пеленой, но в то же время — слишком ясными, слишком сфокусированными. Взгляд застыл на Ноймарке, и в нем не было ни узнавания, ни боли, не было ничего человеческого. Только пустота, от которой мороз шел по коже.

— Поясню: оно не живое. Не может ни думать, ни чувствовать, — гулко оповестил присутствующих дияр. — Однако мозг хранит все, что архисозидатель знал при жизни, — с этими словами он снова повернулся к трупу и со сталью в голосе спросил: — Расскажи, что ждало бы империю в том случае, если бы вам удалось воспользоваться возможностями дияра Конклава?

Мертвые губы шевельнулись будто с неохотой, одеревеневшие, а речь зазвучала очень невнятно, но вполне разборчиво:

— Если бы план осуществился, по землям империи прошли бы армии трупов разной степени разложения, не сохранные умертвия, а гниющие полчища. Я изучал древние хроники, свитки, запретные трактаты и понимаю: такое нашествие отравило бы поля миазмами, пропитывая землю тленом. Вода в реках и колодцах стала бы ядом, непригодным ни для питья, ни для орошения. Посевы гибли бы, скот вымер, а люди начали бы есть то, что нельзя называть пищей. Мор охватил бы города и деревни, болезни распространялись бы быстрее, чем возможно проконтролировать. Но мы уничтожили бы Конклав. Не нейтрализовали на время, не сдержали, а стерли с лица мира, вырвали его поганые корни. Мир наконец забыл бы о них, как о страшном сне. Это малая цена, которую стоит заплатить. А сам я вошел бы в историю. Мое имя помнили бы еще многие поколения.

Отец побледнел так резко, что я забеспокоилась, не хватит ли его сейчас удар. Кулаки он сжал с такой силой, будто собрался броситься к трупу и разорвать его на части, хотя это не имело смысла.

Геворг, напротив, застыл как изваяние, лишь мышцы на шее и руках напряглись до предела, выдавая внутреннюю борьбу. Он не отводил взгляда от мертвого Тильсарана, будто пытался прочесть в этой неживой маске то, чего не мог услышать в словах. На лице капитана гвардии читалось не только омерзение, но и горькое прозрение. Он понял, что служил не империи, а безумию архисозидателя.

Мама же просто тихо осела в кресле, с которого вскочила, когда Ноймарк проявил исток, и прижала ладонь к губам.

— Прекрасно, — со зловещим удовлетворением произнес дияр. — А расскажи мне теперь, что насчет наследной принцессы? Стоило ли искать способ не передавать ее Конклаву?

— Ни в коем случае, — все так же монотонно отозвался мертвый Тильсаран. — Отец воспитал ее слишком правильно, мне не нужна такая фигура на троне. Теперь, когда у меня есть власть и сила, которых я заслуживаю, я смогу обучить нового наследника так, как следует. Император стар, он недолго просидит на своем месте, и влиянию поддается прекрасно.

Стоило телу архисозидателя закончить говорить, Ноймарк прикоснулся к его груди, а затем сжал что‑то незримое для нас пальцами и резко дернул. Труп сотрясла страшная судорога, заставив все тело изломиться, и через секунду он упал бесформенным мешком на пол.

Какая прекрасная у Кассиана, оказывается, специализация. Вот в компании Ноймарка точно поседеть можно, как он сам.

— Даже жаль немного, что он ничего не чувствует и не осознает, — с холодящей кровь искренностью признался присутствующим дияр.

Я же стояла, словно пригвожденная к полу, и смотрела на отца.

Его лицо, еще недавно такое твердое, такое уверенное в своей правоте, теперь казалось изможденным, изрытым невидимыми трещинами. Он словно за секунду постарел на десять лет: плечи опустились, взгляд потух, а в глазах — та самая бездна, куда он едва не рухнул сам и не утянул за собой всех нас.

Я знала, что он не из тех, кто легко признает ошибки. Для него империя была не просто землей и людьми — это был его долг, его смысл, его наследие. И теперь, услышав из мертвых уст Тильсарана, во что мог превратиться этот долг, он понял, что чуть не стал орудием разрушения. Не спасителем, а губителем.