А внутри меня бушевала буря — стыд, страх, гнев… и что‑то еще, безумное, жадное, не желающее прятаться. Оно не испугалось его слов. Оно тянулось к нему в неправильном, извращенном предвкушении.

Взгляд скользнул по его лицу, по жесткой линии скул, по плотно сжатым губам, по глазам, поглощенным чернотой истока. И в этот момент я поняла: самое страшное — не то, что он сделал или сказал. Самое страшное — что я не хочу, чтобы он останавливался.

— Не знаю, кто из нас хуже, Кассиан, — мой голос прозвучал хрипло, почти неузнаваемо. — Ты, который осознает, какое он чудовище, или я, которая его все равно желает.

Мои пальцы дрожали, когда я коснулась его лица, но движение было твердым, безоговорочным. Я подалась вперед, чувствуя, что едва дотягиваюсь, и прижалась губами к его губам.

Поцелуй вышел неумелым, до глупого неловким. Я не знала, как это делать, не знала, что правильно, а что нет. Но в нем было все: мое смятение, боль пережитой смерти и предательства родных, безнадежное желание жить и изменить судьбу. Я целовала его так, словно от этого зависела моя жизнь, словно только так могла доказать, что я — не игрушка в его руках, не объект для реализации его возможностей, не инструмент в интригах отца‑императора, не жертва обстоятельств, а женщина, которая может выбирать, даже если ее выбор неправильный, даже если он расходится со здравым смыслом. Которая может даже пройтись по лезвию ножа, если этого хочет.

Секунду — долгую, тягучую, как вечность — он не отвечал. Я почувствовала, как его тело напряглось, как замерло дыхание. И уже начала отстраняться, уже готова была провалиться сквозь землю от стыда и унижения. Но он не дал мне этого сделать.

Кассиан с силой, до боли впился пальцами в мою талию и прижал к себе так крепко и резко, что из легких вышибло весь воздух, и жалкие крохи оставшегося кислорода забрали его губы — глубоко, жадно, всепоглощающе. Его язык ворвался в мой рот, исследуя, требуя ответа, заставляя меня окончательно потерять ощущение реальности.

Кассиан отстранился на миг, но лишь для того, чтобы дать мне вдохнуть, а затем его губы вновь прижались к моим, еще яростнее, еще требовательнее. Я всхлипнула, цепляясь за его плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются напряженные мышцы. В его руках я не чувствовала нежности, только необузданную, почти жестокую страсть, от которой внутри все сжималось в сладком ужасе и восторженном предвкушении.

Его пальцы впились в мои плечи, разворачивая, и я едва успела осознать, что он ведет меня куда‑то, как мы остановились у, казалось бы, сплошной стены.

— Куда… — попыталась спросить я, обернувшись, но он не ответил, в его лице мне не удалось прочесть совершенно ничего.

Его рука скользнула вдоль стены, нащупывая что‑то, и вдруг часть панели бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход. За ней оказалась небольшая комната, едва освещенная тусклым светом одинокой лампы. Кровать, низкий столик, пара кресел — все строго, без излишеств. Это было место для отдыха между работой, не для жизни.

Я замерла на пороге. Затуманенный разум вдруг прорезала холодная мысль: «Двуединая, что я творю?»

И Кассиан будто услышал ее. Его руки, ужасающе огромные руки с лишними фалангами пальцев, сомкнулись вокруг моей талии, прижимая к себе так крепко, что, когда он чуть склонился, я ощутила, как его дыхание обжигает мое ухо.

— Поздно, Лора, — прошептал он низким, хриплым голосом, от которого по спине пробежала дрожь. — Я давал тебе шанс передумать.

Пальцы Кассиана рванули ворот моего платья — ткань затрещала, поддаваясь его силе, оставаясь легкой болью на коже в местах разрыва. Я инстинктивно попыталась прикрыться, когда ткань упала к моим ногам, но Кассиан быстро перехватил мои руки и резко развел их в стороны.

— Не смей, — опалил сознание его голос. — Ты же этого хотела.

Я пыталась собраться с мыслями, но его прикосновения, его запах, его голос — все сливалось в один непрерывный поток, лишающий воли.

Он дернул пояс моих чулок, разрывая тонкую ткань. Холодный воздух коснулся обнаженной кожи, заставляя меня вздрогнуть, но прежде чем я успела хоть как‑то отреагировать, Кассиан подхватил меня на руки и бросил на кровать.

Матрас прогнулся под моим весом, а он навис сверху, опираясь на локти, так, что его лицо оказалось в сантиметре от моего. И я замерла в полном оцепенении, совсем не жизнетворческой природы, которое оказалось сильнее даже стыда.

— Сначала мы должны кое‑что исправить, — сказал он, проведя рукой вдоль моего обнаженного тела, и создалось отчетливое ощущение, что, контролируй себя чуть меньше, и кожу он бы разорвал так же, как минуту назад платье.