— Ах ты мразь… — прошипела.

Я даже не поняла, как это произошло. Инстинкты выживания сработали быстрее логики.

Моя рука метнулась к столу. Пальцы намертво вцепились в первое, что попалось под руку — тяжелый, массивный ежедневник в толстой кожаной обложке с металлическими уголками.

— ХОРОШЕЙ ДЕВОЧКОЙ?! — заорала во всё горло.

И со всей дури, вкладывая в этот бросок весь свой год унижений, всю свою боль и ярость, запустила этот кирпич прямо в его самодовольное лицо.

Бросок был идеальным. Олимпийская сборная по метанию диска удавилась бы от зависти.

Ильдар даже не успел поднять руки.

ХРЯСЬ.

Тяжелый блокнот со смачным звуком врезался ему прямо в нижнюю часть лица.

Ильдар охнул, его голова откинулась назад, и он вместе с массивным креслом едва не опрокинулся на пол. Блокнот с грохотом отлетел куда-то под стол.

Валиев резко подался вперед, хватаясь рукой за лицо. Из-под его пальцев, испачкав идеальную белую манжету дорогущей рубашки, тут же показалась яркая капля крови.

Он медленно убрал руку. Нижняя губа была разбита в кровь.

В кабинете повисла звенящая, гробовая тишина. Я стояла, тяжело дыша, сжимая пустые кулаки, и с ужасом понимала, что только что совершила нападение на человека, который мог мне помочь.

Ильдар посмотрел на свою окровавленную ладонь. Затем медленно, очень медленно поднял на меня свои темные глаза. В них больше не было насмешки. Там разгорался настоящий пожар.

— Ты… — прошипел он, слизывая кровь с разбитой губы, — …абсолютно больная, Лисицына.

— Я не больная! — пискнула, делая инстинктивный шаг назад.

Мой внутренний голос, который обычно подкидывал мне гениальные идеи для статей, сейчас бился головой о стенки черепа и орал дурниной: «БЕГИ, ВИКА! БЕГИ И МЕНЯЙ ПАСПОРТ!»

Потому что Ильдар Валиев медленно, пугающе плавно поднялся из-за стола.

Знаете те фильмы про дикую природу, где лев сначала лениво спит в саванне, а потом замечает глупую, отбившуюся от стада антилопу? И вот он встает. Никакой суеты. Только смертоносная грация и абсолютная уверенность в том, что антилопе сейчас придет конец.

Вот именно так он сейчас на меня смотрел.

Он достал из кармана брюк белоснежный носовой платок, прижал его к разбитой губе и медленно, не сводя с меня потемневших глаз, шагнул из-за стола.

— Не подходи! — я отступила еще на шаг, пока не уперлась спиной в прохладную полированную поверхность массивной дубовой двери. Отступать было некуда. Позади — коридор и секретарша-андроид, впереди — надвигающийся татарский армагеддон в испорченной кровью рубашке за тысячу баксов.

— Ты, — его голос стал низким, рокочущим, от него вибрировал воздух в кабинете, — за последние сутки нанесла мне больше физических увечий, чем все конкуренты за последние пять лет.

Он подошел вплотную. Настолько близко, что я снова почувствовала этот сводящий с ума запах кедра, дорогого табака и чистого, концентрированного мужского гнева. Он оперся одной рукой о дверь прямо над моим правым плечом, отрезая пути к отступлению. Вторая рука всё еще прижимала платок к губе.

Я вжалась в дерево, стараясь слиться с рельефом двери. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая кислород.

— А нечего было предлагать мне расплачиваться натурой! — выпалила я, вскидывая подбородок. Умирать, так с музыкой. Бешеная не сдается, даже когда загнана в угол. — «Будешь хорошей девочкой»?! Серьезно, Валиев?! Ты думал, раз я пришла просить помощи, то можно стелить мне матрас прямо тут, на столе переговоров?! Да я скорее с моста прыгну!

Ильдар замер.

Он смотрел на меня сверху вниз долгих пять секунд. Его грудная клетка тяжело вздымалась. А потом он вдруг отнял платок от лица, запрокинул голову и… застонал. Глухо, отчаянно, как человек, который понял, что разговаривает с табуреткой.

— Аллах, дай мне сил не задушить эту ненормальную прямо здесь, — пробормотал он в потолок, а затем снова впился в меня взглядом. — Лисицына. Включи свой хваленый журналистский мозг, если там еще осталась хоть пара извилин, не поврежденных дешевым шампанским.

Он наклонился так близко, что его губы — одна из которых теперь угрожающе припухла и блестела от свежей крови — оказались в паре сантиметров от моего лица.

— «Хорошей девочкой» в моем понимании — это значит не кидаться на людей с кулаками! Не бить меня коленями в пах! Не орать на весь отель, что тебя насилуют! И, мать твою, не швырять мне в лицо тяжелые предметы мебели и канцелярии!

Я моргнула. Один раз. Второй.

В ушах повис противный, тонкий звон.

— То есть… — мой голос дал предательского петуха. — Ты не имел в виду… ну… это самое?