Почему-то сразу ком в горле и слезы на глазах.
Потому что он помнит… Помнит, что молоко с медом всегда помогало мне заснуть.
— Я принесу.
— Не надо… — говорю, а голос срывается, сипит.
— Ты… ты плачешь?
— Нет.
— Плачешь… Снеж… не надо, пожалуйста…
— Уйди… зачем ты пришел? — шиплю на него, в голос не могу — боюсь разбудить Игорька, хотя понимаю, после сегодняшнего дня его, наверное, и пушкой не разбудишь. Но всё-таки… Если сейчас, не дай бог, проснется — это будет катастрофа. — Уходи…
— Снеж, я… просто посмотреть хотел.
— Посмотреть? На кого? На сына?
— На тебя…
— На меня?
— Да…
Он делает пару шагов, оказывается близко, садится на корточки перед кроватью, а я, наоборот, привстаю на локтях, чуть отодвигаясь.
— Зачем, Артём?
— Снеж…
— Ты… ты мог смотреть каждый день. Смотреть, трогать, любить. Каждый день, без проблем. Но ты… ты выбрал предательство и подлость.
— Снеж, послушай.
— Я не хочу. Я не хочу слушать, Артём. Мне не нужны твои оправдания. Год назад были не нужны, полтора года назад не нужны. Сейчас тем более. Ничего не изменилось, и я…
— Я люблю тебя, понимаешь? Люблю. И да, я подлец. Предатель. Я сам во всем виноват. И я… я с этим живу. Я не жалуюсь. Я сам себя казню каждый день. За то, что я разрушил нас. Тебя. Себя. Семью. Я сам убиваю себя за это. И я понимаю, что ты вряд ли когда-то меня простишь. Но если есть хоть малейший, хоть крохотный шанс…
— Уйди, пожалуйста. Оставь меня. Я… я устала. Очень. А мне нужны силы.
— Позволь мне быть рядом. Просто быть рядом. Просто взять ответственность за вас. Помогать.
— Помогать? Чем ты можешь помочь? Ты… Неужели ты не видел, в каком состоянии дочь? Неужели не понимал, что что-то не так? Что тебе эта молодая сучка в уши налила? Чем она тебя так взяла, что ты ослеп?
— У меня ничего с ней нет и не было. Ты можешь мне не верить, но я…
— Мне плевать.
— Я не был с ней тогда. И сюда я приехал ради дочери, а не ради этой… Я сказал ей…
— Я тебе говорю, что мне всё равно! Уйди! Я… я ей устрою сладкую жизнь. Я ее посажу, понял? И ты ее не спасешь!
— Я не собираюсь ее спасать. Я уже написал жалобу в федерацию. Я нашел юриста…
— Хватит, Артём! Поздно! Ты был здесь. Каждый день! Видел дочь каждый день!
— Нет, я… я не всё тебе рассказал.
— Что?
— Василиса… она была на сборах. Две недели. Ее вызвала федерация. Их вызвала. Ее и… Антонову.
Он произносит её фамилию с презрением, а я зубы стискиваю. Играет? Нарочно так себя ведет?
— Что за сборы, где?
— Тут недалеко база в Новогорске. Василиса туда уехала вполне нормальной. Ну… она немного похудела, мы взвешивались. Я контролировал. На два килограмма. Это… это была сушка, она говорила, что для прыжков. Чтобы лучше была… полетность.
— Худела? Ей всего четырнадцать! Она и так у нас худенькая! Куда ей еще худеть!
— Снеж, я говорил с тренерами, не с… не с Аделиной, с руководителем группы. Сергей Давыдыч, он сказал, что это всё в рамках нормы.
— Какой нормы, господи! Она растет! У нее мышцы растут, кости! Всё! Похудела! Я… ты понимаешь, что мне хочется тебя убить?
— Снежан, послушай…
— Нет, послушай ты! Посмотри на фигуристок! Какие они! Японка Сакамото, у нее мышцы какие! Да, пусть ее называют “летающая табуретка”, но она чемпионка мира, так-то! Посмотри наших? Есть довольно атлетичные девочки.
— Снежан, я…
— Хватит, всё. Я не хочу слушать. У меня нет сил! Ты хоть представляешь, что я испытала, увидев ее такой? Переломанной! Истощенной! Словно… словно она анорексичка! Понимаешь? Как? Как можно довести ребенка до такого состояния? Как? За две недели на сборах? Она там что, ничего не ела?
— Снежан, я уже говорил с руководством, и…
— Да мне плевать, с кем ты говорил! Ты сам, ты, куда ты смотрел?
— Я был уверен, что всё под контролем. Сборы — вещь серьезная, это же федерация, не шарашкина контора! Откуда мне было знать, что…
— Именно, что шарашкина! Если там держат таких тренеров, которые…
Закрываю лицо руками.
Накатывает сразу всё.
Ярость, боль, обида, страх. Как я могла допустить, чтобы моя дочь…