В том, что нельзя так поступать с мамой.
А дочка, упрямая в спорте, в этом своем фигурном катании, оказалась упрямой и в характере.
В том, чтобы унизить мать и обидеть по-черному.
Дочь глаза опустила, закусила губу и метнула взгляд в сторону отца, а меня как будто подбросило — что же я делаю? С кем я ругаюсь?
С ребенком? С тринадцатилеткой?
Разве так можно? Надо как-то помягче — у нее сложный период, она столько сил вложила в свою спортивную карьеру, ей нужно об этом думать, а не о разводе родителей.
Ей тоже тяжело, она тоже запуталась и ничего не понимает.
А эта Аделина наверняка ей голову запудрила — ведь откуда-то наша девочка взяла, что я не отпускаю ее с отцом, не даю ей строить карьеру, препятствую.
Но это же не так?
Во мне проснулась нежность, я же так любила мою славную, добрую девочку, которая из милой доченьки, любящей обнимашки и секретики, превратилась в колючего подростка: со своим мировоззрением, целями, с попытками отделиться от взрослых и строить свой путь.
И “превратилась” тут самое верное слово, потому что не знаю, как у других, а у нас произошло именно так. И здесь дело не в том, что мама что-то не так сделала — просто это период взросления.
Был.
Период, в который нужно уделять ребенку особенное внимание, несмотря на то, какой он едкий и холодный. Надо! И я старалась! И всё было хорошо. Я ее поддерживала, помогала, я всегда была рядом.
А что это сейчас?
Это какая-то война?
Со мной? С родной матерью?
— Вась, ну зачем ты так? — произнесла мягко. — Тебя что-то тревожит? Зачем ты так со мной говоришь? Давай обсудим, давай ты сядешь, и мы…
— Мама, хватит! — Она отшатнулась, хотя я ее даже не трогала, и мне так больно стало, будто она меня ударила.
— Вася, — Артём сказал одно лишь слово, но в нем была сталь, и обычно одного этого предупреждающего тона хватало, чтобы ее урезонить, но на этот раз Василису несло.
— Папа! Ты что, не видишь? Она специально! — Она с упреком ткнула в мою сторону пальцем. — Вон всего наготовила, тебя не прогоняет, а еще тест. Скрыть она хотела. А кто его положил на видном месте? А ты знаешь, папа, что такие можно в интернете заказать? С двумя полосками?
— Прекрати, — приказал Артём и встал, повышая голос: — Иди в комнату! И подумай над своим поведением! Как ты с матерью вообще разговариваешь?
Василиса кулаки сжала и, психанув, потопала в комнату, а я…
Я сидела оглушенная, ничего не понимающая, убитая.
Что?
Она думает, что я специально, что я… я…
Что я удержать его хочу?
Что я унизилась до того, чтобы купить фальшивый тест на беременность и положить на видном месте? Чтобы ребенком мужа удержать?
Она так обо мне думает?
Они оба так думают?
— Снеж…
Голос мужа прорвался сквозь тьму и туман.
Он опустился передо мной на колени и положил руки мне на талию, пытаясь обнять, дотянуться, пытаясь поймать мой взгляд, а еще… а еще он на живот смотрел… И в глазах такое благоговение было.
— Ты… ты беременна?
— Я…
Меня снова замкнуло. Не могла я говорить вообще после того, что устроила дочь. Я ее не понимала! От слова совсем…
И муж, который вел себя так, словно счастлив был до небес ребенку.
Господи, если бы я не узнала про Аделину, если бы я не пошла в тот день в ледовый дворец, если бы я не увидела их, его глаза, наполненные желанием к другой женщине, то какой бы это был счастливый момент!
Момент чуда!
Момент, который кладут в копилку семейных воспоминаний!
Он должен был быть таким, а стал черным днем календаря.
Когда муж узнал, что я беременна, но это теперь ничего не значило.
— Снежа… это же всё меняет… это знак! — Глаза Артёма горели, он словно обрел второе дыхание, надежду, он сиял. — Ребенок… у нас будет ребенок…
— Ребенок будет у меня. А у нас будет развод, — сказала как отрезала. Жестко.
Он насупился, задышал тяжело, посмотрел исподлобья.
— Никакого развода не будет!
Но он был. Развод.
И ребенок, которого я родила одна.