Дорога прошла в планах на оставшиеся праздники, в обещаниях научить Миру кататься на коньках, и за обсуждением первой рабочей недели сразу после выходных. У Шаховского намечалась важная командировка. Мира поддерживала разговор скорее на автопилоте, внутри же всё было натянуто, как проволочный каркас под глиной. Лев высадил её у мастерской, нежно поцеловал на прощание и взял обещание позвонить ему, чтобы он как и раньше встретил её вечером, и они отправились на их традиционную снежную прогулку по новогоднему городу.

Мира заперлась в мастерской, нужно было выждать и убедиться, что он точно уехал, прежде чем рвануть к Соне. Но оставшись одна в мастерской она ту же набрала подругу.

Ответа не последовало. Только длинные гудки.

Мира набрала ещё раз. Ещё. Соня всегда отвечала почти мгновенно, даже рано утром, даже среди ночи, а уж сегодня, в лихорадке их общего расследования, она должна была не выпускать телефон из рук и ответить сразу же.

Но вместо голоса Сони на том конце шли заунывные протяжные гудки. И Мира была готова выть вместе с ними.

Через полчаса, решив, что она выждала достаточно времени, Мира, осмотревшись по сторонам, вышла из мастерской и пешком, специально выбирая новые для себя маршруты, направилась к Соне домой.

Домофон молчал. Соседка Сони со второго этажа, видимо узнала Миру, и выходя попридержала ей дверь.

– Здравствуйте. Спасибо, – кивнула женщине Мира.

Она пулей влетела на третий этаж, и опёршись на знакомую дверь, сначала позвонила в звонок, потом мягко постучала, потом постучала настойчивее.

– Соня! Это я! Открой, пожалуйста!

В квартире царила тишина, или же дверь была слишком хорошая.

Мира набрала номер телефона, прижавшись ухом к двери, и услышала изнутри квартиры приглушённую вибрацию со знакомой мелодией. Телефон Сони был дома. А сама подруга не отвечала ни на звонки, ни на стук.

– Соня! – Мира заколотила в дверь уже не сдерживаясь. – Пожалуйста, если ты там, отзовись, Соня! Хоть как-нибудь!

Приморский город,1893 год

Ольга Высоковская, вдова двадцати девяти лет, держала на набережной фотографическое ателье, доставшаяся ей в наследство от мужа-фотографа, и занималась тем, о чём в приличных гостиных говорили, понизив голос, а именнопосмертной светописью.

Живых людей снимали трое коллег по бульвару, то были свадьбы, гимназические выпуски и дамы у нарисованного моря. К Ольге везли других. Или же она сама приезжала со своим ящиком, треногой и магниевой вспышкой в дома, где остановились часы, и делала посмертный портрет. Усаживала, укладывала, поправляла воротнички, вкладывала в неподвижные пальцы цветы. Кто-то должен, отвечала она на поднятые брови. Людям нужно лицо, чтобы помнить. Память без лица осыпается за год.

Ольга не боялась своей работы. Она вообще, по общему мнению, жителей приморского городка, боялась как-то мало и неправильно.

Человека в чёрном Высоковская впервые увидела в доме утонувшего лоцмана, он стоял в углу и молчал, и никто кроме неё его не видел. Пластинка потом вышла испорченной, от того, что в углу проявилась высокая тень. Ольга не выбросила пластинку. Но с тех пор стала внимательнее присматриваться к таким вещам.

Тень появлялась не на каждой съёмке. Но появлялась. Всегда в стороне и всегда прямая.

– Я знаю, что вы здесь, – сказала она однажды вслух, оставшись в чужой гостиной наедине с покойницей и своей треногой. – Вы приходите за ними, а попадаете на мои снимки. Это, между прочим, нарушение, я не давала согласия на присутствие посторонних на съёмке. И они тоже.

Высоковская указала на покойницу.

Тишина в гостиной, казалось, прислушивается к словам фотографа.

– С другой стороны, – Ольга поправила чёрное сукно на ящике, – вы единственный, кто присутствует на моих сеансах, не рыдая и не падая в обморок. Считайте, что я привыкла. Только встаньте левее, вы мне свет не так кладёте.

Из угла, Высоковская была готова поклясться, донеслось что-то похожее на короткий, отвыкший от себя самого смех.

Чёрный человек показался ей через месяц на молу, в час, когда Ольга снимала штормовое небо для собственного удовольствия. Просто стоял в конце мола, там, где секунду назад никого не было. Такой же высокий, в длинном чёрном пальто не по моде и не по сезону, с каким обычно стоял в углах комнат.

– Вы всё-таки решили представиться, – сказала Ольга, потому что молчать было глупо, а бежать поздно и некуда. – Долго же вы собирались.

– Триста лет, – сказал он.

Так это началось в четвёртый раз.

Та осень оказалась самой длинной в его тысячелетии и самой короткой. Смерть приходил на закате, и они шли вдоль остывающего моря, и Ольга рассказывала ему про светопись, что фотография – это ведь буквально письмо светом, и что она, если разобраться, занимается тем же, чем он, только с другой стороны. Она держит границу между «был» и «не был». Смерть слушал.

Сны начались у Ольги на вторую неделю. Чёрная площадь, коридор, зал со свечами, и она, в отличие от прежних, не гнала их и не пугалась. Высоковская принесла ему свои записи снов, разложенные по датам и сказала деловито:

– Либо я схожу с ума по расписанию, либо я вас знаю дольше, чем живу. Рассказывайте мне. Всё.