Он принюхался и покачал головой.
– Не чувствую. Может, от камина пахнет?
Камин не пах ладаном, Мира знала точно, но настаивать не стала. Списала на себя. Опять на себя.
Вечером пятого января уже в городе после театра, когда они готовились ко сну и Лев помогал ей с застёжкой платья, он наклонился к её уху и ласково прошептал:
– Моя вечная любовь.
Мира оцепенела, в его голосе прозвучали отголоски тех клятв, что произносил жених в Чёрном дворце. Слово в слово из её сна, только наяву, тёплым дыханием в самое ухо.
– Что ты сказал? – она обернулась, чтобы видеть его глаза.
– Милая нежность. – Лев смотрел с лёгким недоумением. – Разве плохо, что я называю тебя своей вечной любовью?
– Нет, – прошептала Мира.
Всего лишь романтическое клише, то же самое, что миллионы людей говорят друг другу «я тебя люблю» на разных языках и в разных странах. Так говорят. Так говорят. Так говорят.
Мира повторяла это себе, пока чистила зубы, пока гасила свет, пока лежала в темноте рядом с его ровным дыханием.
Ночь выдалась беспокойной. А под утро пришёл сон.
Так хорошо знакомый ей Чёрный дворец, но в этот раз не было никакой церемонии.
Та, другая Мира, лежала на каменном полу зала с алтарём, там же, где стояла невестой. Тело её было неподвижным и бездыханным. И по холодным каменным плитам от него медленно расползалась тёмная, блестящая в свете свечей лужа.
Мира смотрела на собственную смерть сразу отовсюду, и из мёртвого тела, и со стороны, невидимым свидетелем, и не могла ни крикнуть, ни отвернуться от этого зрелища.
Над телом склонился мужчина. Жених со светлыми волосами.
Он поднял голову и лицо его стало меняться. Черты сдвигались, перестраивались, как воск над огнём, обретая новую форму, будто под одной маской всегда жила другая, а под другой – третья.
Над мёртвой той первой Мирой, в луже её крови, склонялось лицо с тёплыми карими глазами и аккуратной проседью на висках в светлых волосах. Знакомая, обаятельная, располагающая улыбка, которую она видела сегодня за ужином. И в Новый год у камина. Видела каждый день последних недель.
Шаховской улыбался над её мёртвым телом безмятежно и удовлетворённо, как улыбается тот, кто наконец достиг цели, к которой шёл бесчисленные века.
А потом он наклонился ещё ниже, к самому уху бездыханной женщины, и прошептал что-то, но слова, которые Мира отчаянно пыталась разобрать, она так не и не смогла услышать. Вероятно, кто-то этого не хотел. И её берегли от этого знания. Вот только её ли?
Ленинград, 1937
Запятьдесятс лишним лет до рождения Миры
Вера Яковлева, двадцати шести лет, реставратор живописи, руки в несмываемой краске, характер, по выражению завфондами, «не по штатному расписанию», умела одно, зато лучше всех в мастерских – возвращать лица.
Реставратору Верочке Яковлевой несли самое безнадёжное: холсты в плесени, фрески, снятые со стен церквей, которые уже разобрали на кирпич. Официально это называли – «фиксация памятников культового искусства перед утилизацией».
В марте ей привезли из экспедиции фрагменты росписей, где, по описи, «до XII века предположительно располагался неустановленный культовый комплекс». Штукатурка крошилась в руках, краска держалась чудом. Но на третьем фрагменте Вере удалось расчистить мужские тёмные глаза.
В ту ночь Вера впервые увидела сон про Чёрный город и Чёрный дворец.
Руководил описью материалов приезжий исследователь по имени Ремизан Попов, сутулый, полуопальный товарищ, с раскулаченной по материнской, и с расстрелянной по отцовской линии, роднёй. Говорил Ремизан о языческих культах шёпотом и с оглядкой на дверь. Он же и попросил Веру сделать реконструкцию, чтобы восстановить лик целиком по фрагментам и полевым записям.
– Не восстановишь тут никак, – честно сказала Вера, разложив перед собой куски. – Сохранилось процентов десять. Остальное только сочинять.
– Попробуйте, – сказал Попов. – Рука мастера порой знает больше.
Вера села за работу в обед, а очнулась за полночь с готовым портретом перед собой. Попов оказался прав, рука вела её сама.
Прямой нос, скулы, спокойный отстранённый взгляд, крохотный шрам и складочка у губ. Вера смотрела на получившееся лицо с колотящимся сердцем, потому что знала этого человека. Не по фрагментам из экспедиции, а по своим снам.
– Поразительно, – сказал наутро Попов, сличая рисунок с полевыми зарисовками. – Совпадает всё. Даже то, чего вы видеть никак не могли. Я не давал вам эти записи. Вера Николаевна, голубушка… откуда?
– Приснилось, – сказала Вера, и оба сделали вид, что это шутка.
Гравюру с её рисунка Ремизан Попов успел вставить в дополнение к своему труду, тонкую книжку в картонном переплёте, изданную крохотным тиражом в триста экземпляров.