Весной в фонды прислали Петра Морозова, нового куратора. Он носил хорошее добротное пальто, обладал редким умением слушать и удивительную для куратора эрудицию.

Морозов единственный из начальства не требовал «ускорить утилизацию», а подолгу стоял за спиной у Веры, глядя, как она возвращает лица, и говорил негромко правильные вещи о том, что память нельзя расстрелять.

Все в мастерских его боялись, время было такое, боялись бы любого нового человека. Но Вера Яковлева не боялась. Пётр доставал для её работы дефицитный спирт и кисти, дважды отвёл беду, когда её вызывали «для беседы» после доноса завхоза, провожал тёмными вечерами до дома, рассказывая о старых мастерах так, что она забывала про голод и страх.

– Вы единственный человек в этом городе, рядом с которым спокойно, – сказала она ему однажды.

– Это лучшее, что мне говорили за очень долгую жизнь, – ответил Морозов, и странная тень усмешки скользнула по его губам.

Однажды, в благодарность за спасение от «беседы», Вера предложила нарисовать его портрет, она делала это для всех, кого любила, а куратора к тому времени по-своему любила вся мастерская.

Пётр согласился с улыбкой и просидел смирно целых два часа. Но рисунок не вышел. Такого с Верой не случалось никогда. Рука, что возвращала лица осыпавшимся фрескам, на живом, здоровом, прекрасно освещённом лице спотыкалась, как на льду. Линии ложились правильно, но они никак не складывались. Сходство было и не было. К концу второго часа на листе сидел безупречно точный незнакомец.

– Не выходит, – сердито призналась Вера, разглядывая лист. – Простите. Вы какой-то… Вас как будто много, и все позируют мне по очереди.

– Мне это уже говорили, – легко рассмеялся Морозов и попросил рисунок себе на память о прекрасных двух часах с чудесной художницей.

Лист он сжёг тем же вечером, дома, в печке, внимательно, до пепла, как сжигают улику. Рука реставратора Верочки Яковлевой не спотыкалась. Рука реставратора нащупала под маской шов, и начала, сама того не зная, его распускать. Времени оставалось меньше, чем он рассчитывал.

Сны Веры тем временем становились настойчивее. Чёрная площадь. Коридор с фресками. Высокий силуэт, от которого не страшно. И имя, которое она помнила, но забыла, ближе с каждой ночью.

Как-то стоя в очереди за керосином, Вера увидела человека в длинном чёрном пальто. Мужчина стоял через дорогу, абсолютно неподвижный, и смотрел на Веру так, что очередь, керосин и весь тридцать седьмой год на мгновение исчезли. К ней рвануло огромное, тёплое узнавание, и она не понимала, что ей с ним делать.

Грохот полуторки, вылетевшей из-за угла, заставил её встрепенуться, но отскочить Вера уже не успевала. И тогда чья-то рука сдёрнула Веру с мостовой за секунду до колёс, а когда она обернулась, через дорогу уже никого не было.

Вечером она рассказала об этом происшествии Петру, сама не зная зачем, просто он был единственным, кому рассказывали такое.

Куратор выслушал её очень внимательно.

– Вам нужно отдохнуть, Вера Николаевна, – сказал он мягко. – Вы переутомлены. Эти необычные сны… Я обязательно выхлопочу вам путёвку. Обещаю.

А через три дня, аккурат перед её отпуском, фрагменты «культового комплекса» затребовали к немедленной утилизации, и Вере разрешили, в порядке исключения, по личному ходатайству куратора, выделить сутки на финальную фиксацию. Работать пришлось в высоком зале хранилища, на дощатых лесах под потолком, где были развешены для просушки самые крупные куски.

Она поднялась наверх. Внизу, у рубильника, остался только Морозов, он сам вызвался посветить и подстраховать Веру.

– Пётр Иванович, – окликнула Веру сверху, – а ведь я почти вспомнила. Имя. Из снов. Смешно сказать, кажется, если произнесу его вслух, что-то…

Реставратор Верочка Яковлева не договорила.

Внизу сухо щёлкнуло, так, как не щёлкают рубильники. Крепления лесов, проверенные утром ею самой, подались все разом, беззвучно и согласованно, словно кто-то развязал единственный узел, на котором всё и держалось.

Падая, Вера успела увидеть внизу запрокинутое лицо куратора. На нём не было ни ужаса, ни растерянности. Только терпение. И Вера узнала его слишком поздно, как узнавала всегда.

Человек в чёрном пальто вошёл в хранилище через четверть часа, сквозь запертые двери, не потревожив ни одной пылинки. Он опустился на колени среди обломков лесов и обломков фресок, у которых больше некому было возвращать лица, и долго не двигался.

Куратор Пётр Морозов исчез из города той же ночью. В учётных советских документах, выправленных на это имя в тридцать седьмом году, осталась его фотография. Она будет всплывать потом ещё не раз, десятилетие за десятилетием, под разными фамилиями, с лицом, стареющим ровно настолько, чтобы не вызывать вопросов.