— Обещала... Дети, вы еще маленькие, не понимаете. Взрослые много чего обещают, а потом забывают. Ваша настоящая мать... — Она запнулась. — Та, что родила тебя, Фарид, тоже обещала жить долго, а умерла. И что?

Динара замерла. Вот оно. Первая жена. Значит, правда.

— Моя мама умерла, — глухо сказал Фарид. — Я ее не помню.

— Вот именно. И Динару скоро забудешь. Все забывается.

— Не забуду! — Голос мальчика сорвался на крик. — Вы просто злая! Вы хотите, чтобы Динара ушла, а я не хочу!

— Тише, тише... — Раиса понизила голос. — Ладно, не хочешь — не надо. Но запомни: если будешь плохо себя вести, Динару накажут. Понял?

Динара стиснула кулаки. Старуха манипулирует ребенком. Использует его привязанность как рычаг.

— Я буду хорошим, — прошептал Фарид. — Только не трогайте Динару.

— Умница. — В голосе Раисы послышалось удовлетворение. — А теперь позови сестру, посидим вместе.

Динара отошла от двери, сделала вид, что только что поднялась по лестнице. Когда она снова вошла в детскую, Раиса сидела в кресле с Амилей на коленях. Девочка смотрела затравленно, но не плакала — видимо, боялась.

— А, Динара, — Раиса подняла на нее глаза. — Приготовь нам чай. И печенье принеси. То, что Амиля любит.

— Хорошо.

Динара спустилась на кухню, механически выполняя распоряжения. Руки дрожали. Эта женщина была страшнее Амины. Амина — открытый враг, ее можно видеть, можно противостоять. Раиса действовала исподтишка, через детей, через страх, через чувство вины.

Вернувшись с подносом, она застала картину: Раиса что-то рассказывала детям, Фарид слушал, опустив голову, Амиля сидела тихо, как мышка.

— Поставь на стол, — бросила Раиса, даже не взглянув. — И можешь идти. Я сама их покормлю.

Динара посмотрела на детей. Фарид поднял глаза — в них была мольба. Не уходи.

— Я останусь, — сказала Динара твердо. — Если вы не против. Помогу, если что.

Раиса прищурилась, но спорить не стала. Только усмехнулась уголком губ.

— Как хочешь. Смотри, учись, как с детьми обращаться.

Она принялась кормить Амилю с ложечки, нарочито ласково приговаривая. Девочка ела через силу, косясь на Динару. Фарид сидел, уткнувшись в тарелку, и молчал.

Динара стояла у стены, чувствуя себя лишней. Чужой. Именно об этом и говорила Раиса — она здесь чужая, и никогда не станет своей.

Вечером, когда дети уснули, к ней пришел Умар.

Она сидела в кресле в детской, глядя на спящих. Умар вошел тихо, прикрыл дверь, подошел ближе.

— Ты как?

— Нормально.

— Мать приходила.

— Знаю.

— Она говорила с тобой?

— Нет. С детьми. И я слышала.

Умар помолчал, потом опустился на корточки рядом с креслом.

— Прости. Она считает, что защищает семью.

— Она права. — Динара посмотрела на него. — Я здесь чужая. И всегда буду чужой.

— Не для меня.

— Для твоей матери, для Амины, для всего города — чужая. — Она покачала головой. — Умар, я не знаю, сколько выдержу.

Он взял ее руку, поднес к губам.

— Мы выдержим. Вместе.

— А если нет? Если они сломают нас?

— Не сломают. — Он посмотрел ей в глаза. — Потому что я не отдам. Ни тебя, ни детей. Никому.

Она хотела поверить. Очень хотела. Но где-то глубоко внутри засела холодная уверенность, что это только начало. И что самое страшное еще впереди.

Ночью Динара не спала. Сидела у окна в детской, глядя на заснеженный сад. Мысли кружились, как снежинки за стеклом.

Вдруг дверь тихо скрипнула. Вошел Фарид — босой, в пижаме, с мокрыми от слез глазами.

— Не спится?

— Страшно, — прошептал он.

— Иди сюда.

Он забрался к ней на колени, прижался, как маленький. Динара укрыла его пледом, обняла.

— Бабушка сказала, что ты уйдешь, — пробормотал он в ее плечо.

— Бабушка ошибается.

— Она сказала, что все взрослые уходят. Что моя мама ушла, и ты уйдешь.

У Динары перехватило горло.

— Твоя мама не ушла, Фарид. Она умерла. Это другое. Она не хотела тебя оставлять.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Она погладила его по голове. — Если бы она могла, она бы осталась. Ради тебя. Ради того, чтобы видеть, как ты растешь. Но так случилось.

— А ты? Ты не умрешь?

— Постараюсь. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Обещаю, что буду жить долго-долго. Чтобы тебя вырастить. И Амилю. И всех ваших детей потом понянчить.

— Правда?

— Правда.

Фарид помолчал, потом спросил тихо:

— А можно я тебя буду мамой называть? Не при всех. Только когда мы вдвоем.

Динара замерла. Сердце сжалось от боли и нежности.