Гости повскакивали с мест. Кто-то кричал, кто-то пытался бежать следом. Отец Динары схватился за сердце, осел на стул. Мать забилась в истерике. Мужчины громко ругались, женщины плакали. Кто-то звонил в полицию, кто-то требовал крови.

Умар стоял неподвижно, вцепившись пальцами в спинку стула так, что дерево жалобно скрипнуло.

Он смотрел туда, где в темноте исчезли две фигуры — одна в белом, другая в черном. Белое пятно мелькнуло у самой воды, споткнулось о камни, поднялось и побежало дальше, ведомое чужой рукой.

Толпа родственников хлынула к выходу на веранду, но Умар вдруг шагнул вперед и встал в проеме, перекрывая дорогу.

— Никому не двигаться, — сказал он негромко, но так, что первые ряды замерли.

— Умар, пусти! — закричал кто-то из двоюродных. — Догоним, вернем, опозорила на весь род!

— Вернете? — Умар повернул голову, и взгляд его был тяжелым, как камни на дне моря. — Зачем? Чтобы она в петлю полезла? Чтобы завтра весь город говорил, что Байрамов силой жену удерживает?

Он шагнул на веранду, впуская ночной ветер. Где-то внизу, у самой воды, мелькнули две тени. Тимур тащил Динару к лодке — видно, ждал, готовился. Не спонтанно, значит. Долго готовился.

Умар сжал перила так, что побелели костяшки.

— Руслан, — позвал он брата. — Займись отцом Динары. «Скорую» вызови. Остальным — молчать. Если хоть одно слово из этого зала уйдет в город, я лично язык вырву.

Он говорил спокойно, деловито, словно раздавал указания на стройке. Но внутри у него все горело. Не обидой — нет. Гораздо хуже. Внутри у него что-то умирало. То, что он даже не успел назвать.

Свадьба, которой не было, рассыпалась в прах.

Умар смотрел на море, пока белое пятно не исчезло окончательно в темноте. Только тогда он разжал пальцы, повернулся и пошел прочь с веранды, сквозь застывшую толпу гостей, которые расступались перед ним, как перед прокаженным.

Он прошел мимо рыдающей матери Динары, мимо побелевшего отца, который уже не хватал сердце, а просто сидел, уставившись в одну точку. Мимо накрытых столов, где стыли шашлыки и осетали салаты. Мимо музыкантов, замерших с инструментами в руках.

Вышел на улицу, сел в машину и уехал.

В зеркале заднего вида огни ресторана плясали и дрожали, как в бреду.

Больше трех лет он не приезжал на это побережье. И никогда не говорил о той ночи. Ни с матерью, ни с братьями, ни с самыми близкими друзьями. Динара стала для него пустым звуком, именем, которое он вырезал из памяти, как занозу.

Но иногда, просыпаясь среди ночи, он слышал шум моря и видел белое платье, исчезающее в темноте. И руки сами собой сжимались в кулаки.

Три года спустя

Поезд прибыл на вокзал в шесть утра, когда город только просыпался, а горы на горизонте еще тонули в сиреневой дымке. Динара стояла на перроне с маленькой дорожной сумкой в руке и смотрела на знакомые очертания холмов, чувствуя, как внутри все сжимается в тугой узел.

Она вернулась.

Не с триумфом, не с мужем, не с деньгами. Она вернулась такой же нищей, какой уезжала, только теперь на ней не было белого свадебного платья — был дешевый спортивный костюм и стоптанные кроссовки. И не было даже той отчаянной надежды, с которой она садилась в лодку три года назад.

Тимур уехал через полгода. Сказал, что на Север, к родственникам, уладить дела и вернуться за ней. Она ждала в маленьком городе на побережье, снимала комнату, работала в химчистке, учила язык той страны, куда он обещал ее увезти. А потом пришло письмо от его матери: «Не ищи его, дочка. Он женится здесь, на своей. Так надо».

Динара письмо сожгла. И три года никому не писала, не звонила, не давала о себе знать. Родные для нее умерли в ту самую ночь, когда она побежала к морю.

Но вчера позвонила соседка. Сказала, что отец умер. Инфаркт. Похороны уже завтра.

И Динара села на первый же поезд.

Город не изменился. Тот же базар с крикливыми торговками, те же узкие улочки старого района, те же вывески на магазинах. Только люди на нее смотрели иначе.

Она ловила взгляды исподлобья, шепот за спиной, резкое умолкание разговоров, когда проходила мимо. Ее узнавали. Конечно, узнавали. Та самая Динара, что сбежала из-под венца с парнем другой веры, опозорила отца, мать, весь род.

Дом отца стоял на окраине, у подножия холма. Старый двухэтажный особняк с облупившейся штукатуркой и разросшимся виноградом у крыльца. Динара замерла у калитки, не в силах сделать шаг.

Из дома доносились голоса. Много голосов. Поминки.

Она толкнула калитку и пошла по дорожке, чувствуя, как дрожат колени.