— Знаешь, — сказал Умар, — я думал, что честь — это следовать правилам. Быть хорошим сыном, хорошим мужем, хорошим отцом. Но потом понял: честь — это быть честным. С собой. С теми, кого любишь.

— И что теперь?

— Теперь я буду честным. Всегда. — Он повернулся к ней. — Ты — моя семья. Ты, Фарид, Амиля. Больше никто.

Она посмотрела на него, и в глазах ее светилось что-то, чего он не видел раньше. Спокойствие. Уверенность. Любовь, которая прошла через огонь, воду и медные трубы и стала только сильнее.

— Я тоже, — сказала она. — Ты — моя семья. И я никогда не сбегу. Никогда.

Он обнял ее, прижал к себе, и они стояли так, глядя, как солнце пробивается сквозь тучи, как тает последний снег, как начинается новая жизнь.

Дети бегали вокруг, смеялись, кричали, и их голоса звенели в весеннем воздухе, как обещание счастья.

Позади осталась война. Впереди была весна.

Первая неделя после всего, что случилось, прошла как в тумане. Динара просыпалась по утрам и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Тишина. Никакого страха, никакого комка в груди, никакой мысли: «А что сегодня придумает Амина?» Только свет за окном, голоса детей в коридоре и запах кофе, который варил Умар.

Она вставала, шла на кухню, и каждый раз, видя его — взлохмаченного, в домашней одежде, с чашкой в руке — внутри разливалось тепло. Странное, непривычное, пугающее своей полнотой.

— Ты чего улыбаешься? — спросил он однажды утром, поймав ее взгляд.

— Просто смотрю на тебя.

— И что?

— И думаю, как я люблю тебя.

Он поставил чашку, подошел, обнял со спины, уткнулся носом в макушку.

— Я тоже люблю. Каждую минуту. Каждую секунду.

Амиля вбежала на кухню с криком: «Папа, а мы сегодня пойдем гулять?» — и идиллия рассыпалась на привычные заботы. Динара кормила девочку кашей, помогала Фариду собраться в школу, искала вторую варежку, уговаривала доесть бутерброд. Обычное утро. Самое счастливое в ее жизни.

Через десять дней после ареста Амины пришла повестка. Умара вызывали в суд в качестве свидетеля по делу о ложном доносе и умышленном причинении вреда здоровью.

Он прочитал бумагу, помолчал, потом сказал:

— Я поеду один.

— Я с тобой, — ответила Динара.

— Не нужно. Там будет ее родня. Они могут... не стоит тебе с ними встречаться.

— Я не боюсь.

— А я боюсь. За тебя. — Он взял ее за руку. — Пожалуйста, останься с детьми. Для меня это важнее.

Она не стала спорить.

В день суда Динара отвела Фарида в школу, с Амилей пошла в парк. Весна вступала в свои права — снег растаял, на деревьях набухали почки, в воздухе пахло сырой землей и чем-то новым, обещающим.

— Динара, а почему папа уехал? — спросила Амиля, раскачиваясь на качелях.

— По делам, маленькая.

— А когда вернется?

— Скоро.

Девочка кивнула, спрыгнула с качелей и побежала к луже — измерять глубину резиновым сапожком. Динара смотрела на нее и думала о том, что скоро этот ребенок начнет называть ее мамой. Не по принуждению, не по договоренности, а потому, что так будет правильно. Фарид уже перешел на «мама», когда они оставались вдвоем, и каждый раз у Динары сжималось сердце.

Она не заслужила этого. Не заслужила такого счастья — быть матерью для этих двоих. Но она сделает все, чтобы стать достойной.

Умар вернулся к вечеру. Динара услышала, как он открыл дверь, и выбежала в прихожую. Он стоял, прислонившись к косяку, усталый, но спокойный.

— Ну? — спросила она.

— Суд назначил экспертизу. Амина пыталась утверждать, что запись с камеры подделана, но экспертиза подтвердила подлинность. Ей предъявили обвинение по двум статьям.

— Какой срок?

— Пока неизвестно. Адвокаты будут торговаться, пытаться смягчить. Ее род предлагает мне отозвать заявление.

— Ты не отзовешь.

— Нет. — Он прошел на кухню, сел за стол. — Я сказал им: она убила моего ребенка. Она хотела уничтожить тебя. Я не прощу.

Динара села рядом, накрыла его руку своей.

— Ее братья... они угрожали?

— Пытались. — Усмехнулся. — Но у меня есть кое-что, чего у них нет. Правда. И доказательства. Они ушли ни с чем.

Она вздохнула с облегчением.

— Умар, а что теперь? Она будет сидеть?

— Скорее всего, да. Несколько лет. Но для меня главное — она больше не сможет причинить вред тебе и детям.

Он замолчал, глядя в окно. Динара понимала — ему тяжело. Не потому, что он жалеет Амину, а потому, что все это — позор, суд, тюрьма — не то, что должно быть в жизни человека. Особенно когда речь идет о матери его дочери.