Я услышала его шаги еще на лестнице. У него была манера подниматься так, будто каждая ступень обязана объяснить, зачем лежит именно здесь. Дверь открылась, Лина поздоровалась с ним слишком официально, что означало: он действительно опоздал и сейчас получит чай без сахара.

— Доброе утро, — сказал он, входя в кабинет.

— Оно началось сорок минут назад.

— Северный архив открылся позже.

— Северный архив всегда открывается позже, если с ним разговаривать вашим голосом.

Он положил на стол папку, снял перчатки и посмотрел на вывеску через стеклянную дверь.

— Вы открыли без меня.

— Да.

— И как?

Я подумала.

— Тише, чем ожидала.

— Хорошо или плохо?

— Хорошо.

Он кивнул и не стал присваивать себе эту минуту. За это я любила его осторожнее всего. За то, что он умел остановиться перед чужой границей, даже когда хотел быть рядом.

Любила.

Это слово я пока не произносила вслух. Не потому, что боялась. Скорее потому, что уважала его вес. После двух браков, один из которых закончился смертью, а второй судом, я не хотела отдавать новое чувство первым красивым словам. Пусть оно сначала поживет в поступках, в вовремя принесенной папке, в вопросе «можно?», в молчании там, где другой начал бы убеждать.

Рейнард сел за свой стол.

— В Северном архиве нашли еще один список.

— Женщины?

— Не только. Дети с ранним слухом эхо. Ваше имя там было не единственным.

Я закрыла папку Милены.

— Сколько?

— Пока двенадцать. Из них шестеро живы, двое под опекой родственников, четверо числятся умершими без проверки.

— Комиссия знает?

— Мелисента получит копию через час. Оригинал я оставил под печатью архива, чтобы нас не обвинили в похищении.

— Вы становитесь почти законопослушным.

— Не говорите так при свидетелях. У меня репутация.

Я взяла копию списка. Имена шли столбцом, рядом даты, отметки о первом проявлении дара, семейные связи, брачные перспективы. Дети. Не жены, не вдовы, не опасные женщины с голосами мертвых. Дети, которых заранее вписали в чужой расчет.

— Это не закончится быстро, — сказала я.

— Нет.

— И не закончится Кассианом.

— Тоже нет.

Я провела пальцем по строкам, не касаясь чернил.

— Тогда мы начнем с живых.

Рейнард посмотрел на меня через стол.

— Я уже подготовил запросы.

— Сам решили?

— Нет. Предположил, что вы скажете именно это, и решил сэкономить утро.

— Тонкая граница.

— Знаю. Поэтому запросы не отправил.

Он протянул мне неподписанные листы.

Я прочитала первый. Формулировки были точные, без давления, без лишней резкости. В конце оставалось место для моей подписи рядом с его. Партнерство не как красивое слово. Две ответственности на одной бумаге.

— Отправим после дела Милены, — сказала я.

— Согласен.

В десять Милена Ротт вошла в приемную в темном платье, с высоко поднятой головой и дрожащими пальцами. Еще месяц назад она говорила почти только шепотом. Теперь села напротив меня, разложила документы и сказала:

— Я хочу вернуть не серьги. Серьги пусть подавятся. Я хочу вернуть домовую библиотеку. Там записи моей матери.

Рейнард сидел сбоку и вел протокол. Не перебивал, не задавал вопросов раньше меня.

— Библиотека числится имуществом Роттов, — сказала я.

— Я знаю. Они говорят, что вдове без дома книги ни к чему.

— Что говорят ваши документы?

Милена достала старый лист.

— Мать оставила их мне до брака. Но подпись свидетеля выцвела.

Я взяла лист, поднесла к свету и увидела тонкий след клятвенных чернил. Слабый, но живой.

— Не выцвела. Ее глушили.

Милена замерла.

— Значит, можно доказать?

— Можно попытаться. Не обещаю результата до проверки.

Она сжала губы.

— Мне больше не нужны обещания. Мне нужен человек, который попробует.

Я посмотрела на нее и поняла, что именно ради таких фраз стоило открыть дверь утром самой.

— Тогда начнем.

Рабочий день пошел дальше: записи, запросы, спор с поверенным, который считал, что женщины из Дома тихого призрения «слишком эмоциональны для самостоятельных имущественных решений», короткий визит Мелисенты, принесшей новые бумаги и резкое замечание Рейнарду за то, что он снова назвал архивный надзор сонным болотом. Он ответил, что имел в виду исключительно скорость обработки дел. Мелисента сказала, что за такие уточнения когда-нибудь начнут штрафовать. Я подписала три ходатайства, пока они спорили, и сэкономила нам всем время.

К вечеру контора наконец опустела.

Лина ушла проводить Милену до экипажа. За окном зажглись фонари. На площади Семи Часов начали бить часы, и я невольно сосчитала удары. Не как Таисия. Просто проверила, что не боюсь числа.

Семь.

Рейнард стоял у шкафа и запирал новые замки, за которые мы еще не заплатили.

— Вы сегодня почти не смотрели на кольцо, — сказал он.

Я подняла глаза.