— Вы следили?

— Замечал.

— Разница?

— Следить можно, чтобы поймать. Замечать — чтобы понять, нужна ли помощь.

Я откинулась на спинку кресла.

— Сегодня не нужна.

— Хорошо.

Он взял свой плащ, но не ушел сразу.

— Я хотел спросить. Не по делу.

— Спрашивайте.

— В день перезахоронения вы оставили у могилы Дамиана один лист. Я не читал. Но потом видел, что вам стало легче. Это было письмо?

Я не ответила сразу. Вопрос был личным, но не жадным. Он не тянул из меня боль, чтобы стать ближе. Он спрашивал, потому что эта боль все еще жила рядом с нами и иногда входила в кабинет без стука.

— Нет, — сказала я. — Пустой лист.

Рейнард нахмурился.

— Пустой?

— Да. Я долго думала, что должна написать ему все, что не успела сказать. Потом поняла: часть слов уже не для него. Часть — только для меня. А часть вообще не нужно превращать в письмо. Поэтому оставила чистый лист. Как место, где больше никто не решает за меня.

Он молчал.

— Странно? — спросила я.

— Нет. Точно.

Я посмотрела на него внимательнее.

— Вам тоже есть кому оставить пустой лист?

— Есть. Но я пока не дошел до того, чтобы не писать обвинение на каждой стороне.

— Это честное начало.

— Плохое для почерка.

— Хорошее для правды.

Он тихо усмехнулся.

Мы стояли в кабинете, где еще недавно было только решение, а теперь появились привычки. Его перчатки на краю стола. Моя чашка у окна. Лина, оставляющая записки на шкафу. Папки женщин, которые сначала боялись произнести фамилию, а потом требовали вернуть библиотеки, дома, детей, имена.

Рейнард шагнул ближе, но остановился на расстоянии.

— Алеста.

Я уже знала этот тон. Не рабочий. Не дознавательский. И не тот опасный тон, которым мужчина заранее уверен, что его чувство важнее моего ответа.

— Да?

— Можно я приглашу вас сегодня на ужин? Не как свидетеля, не как владелицу артефакта, не как партнера по делу Милены Ротт. Просто вас.

Я посмотрела на него и вдруг почувствовала не страх, а спокойную возможность сказать любое из двух слов.

Да.

Нет.

Оба были бы услышаны.

— Можно, — сказала я. — Но не сегодня.

Он принял ответ сразу.

— Хорошо.

— Сегодня я хочу закрыть контору сама, дойти до дома пешком и не объяснять никому, почему мне это важно.

— Тогда я уйду первым.

— Спасибо.

У двери он остановился.

— Завтра?

Я позволила себе улыбнуться.

— Завтра спросите снова.

— Спрошу.

Он ушел.

Я закрыла за ним дверь и осталась в тишине. Не в той, которую навязывают. В нормальной вечерней тишине, где за стеной скрипит лестница, на площади спорят извозчики, в соседнем доме кто-то играет на расстроенном фортепиано, а на столе лежит работа, которую можно отложить до утра без чувства вины.

Я подошла к витрине и посмотрела на кольцо Дамиана.

— Мы справились, — сказала я.

Серебро молчало.

И это молчание больше не было страшным.

Я потушила лампу в кабинете, забрала ключи и вышла в приемную. Лина уже вернулась и надевала плащ.

— Я думала, вы ушли.

— Ждала, чтобы закрыть нижний замок. Он тугой.

— Я сама.

— Знаю, госпожа Вальт. Но тугой замок не становится менее тугим от свободы.

— Разумно.

Мы закрывали контору вместе. Сначала окна. Потом шкаф. Потом внутреннюю дверь. Потом нижний замок, который действительно сопротивлялся. Лина торжествующе посмотрела на меня, когда он щелкнул.

— Видите?

— Вижу. Завтра вызовем мастера.

— Господин Сорель скажет, что это лишние траты.

— Поэтому вызовем до его прихода.

Лина одобрительно кивнула.

Мы уже собирались уходить, когда в дверь постучали.

Не громко. Не властно. Три коротких удара, после которых человек на той стороне словно сам испугался собственной решимости.

Лина посмотрела на меня.

— Мы закрыты.

— Я знаю.

Но я уже повернулась к двери. Не из-за дара. Кольцо Дамиана молчало в кабинете, мой палец был пуст. Просто за последние месяцы я научилась слышать разницу между поздним визитом и бедой, которая слишком долго стояла на улице.

— Откройте.

На пороге стояла молодая женщина в дорожном плаще цвета мокрого пепла. Лицо скрывала вуаль, но руки были без перчаток. На правой руке блестело обручальное кольцо из темного золота. Слишком тяжелое для тонких пальцев. Слишком холодное на вид.

— Простите, — сказала она. — Мне сказали, вы занимаетесь тем, о чем Палата не любит говорить.

— Кто сказал?

Женщина подняла вуаль.