Я видел, как ее глаза загораются. От того будущего, где ее разум, ее доброта будут не слабостью, а оружием. Где она сможет быть собой и быть под защитой. Она медленно кивнула, еще не говоря «да», но уже близко к тому. Я не стал ждать ее ответа. Я повернулся и вышел. Ей нужно было переварить это. Прочувствовать.

Я дал ей полчаса. Ровно столько, чтобы соблазн власти улегся, чтобы в душе заговорили другие, более тихие, но не менее важные голоса. Затем в ее покои вошел он.

Грем. Он пришел не как генерал. Он снял доспехи, остался в простой кожаной куртке, под которой угадывались свежие бинты. Он стоял перед ней, огромный и неловкий, его руки были сжаты в кулаки. Он не смотрел ей в глаза.

— Эмилия, — его голос прозвучал хрипло, непривычно тихо. — Я… не умею говорить красиво. Не могу предложить тебе троны или знания.

Он сделал шаг вперед, и наконец поднял на нее взгляд.

— Я могу предложить тебе только одно. Себя. Верность. И клятву, что пока я дышу, ни один волос не упадет с твоей головы. Я буду твоим щитом. Твоим мечом. Не во дворце. А там, где захочешь ты. Мы можем уйти. Прочь отсюда. Я отведу тебя в горы, к озерам, куда угодно. Ты будешь свободной. И в безопасности. Потому что я буду с тобой.

Он говорил просто. Грубо. Без изысков. Но каждое слово было выстрадано, выковано в боях и выношено в тишине одиноких ночей. Он предлагал не власть над империей. Он предлагал свободу. И себя. Всего себя.

Он не ждал ответа. Развернулся и ушел, оставив ее одну с этим простым, пугающим и бесконечно притягательным выбором.

Я наблюдал за этим из тени своего кабинета, через магический кристалл. Видел, как она стоит посреди комнаты, как сначала на ее лице была уверенность, потом — смятение.

Выбор между королем и воином. Между троном и свободой. Между силой, которая ограждает, и силой, которая защищает. И я знал, что происходит у нее в душе. Она не могла выбрать. Ее сердце разрывалось на части. И в этом была наша общая участь.

Грэм

Обычно в казарме стоял гул голосов, звон оружия, запах пота и жареного мяса. Сейчас — ничего. Мои орки понимающе разошлись, оставив меня одного с грузом принятого решения. Оно давило на плечи тяжелее любой кольчуги.

Я сидел на краю своей кровати, сжимая в руках грубый каменный амулет — единственное, что осталось от моего рода. Я только что был у нее. Сказал те слова. Предложил то, что мог. Не трон, не власть. А себя. И свободу.

И теперь ждал. Ждал ее ответа, который, как я уже понял, не придет. Потому что какой ответ она могла дать? Как выбрать между небом и землей? Между славой и покоем?

Дверь скрипнула. Не та, что вела в коридор, а внутренняя, потайная, что соединяла мои покои с его кабинетом. Я не обернулся. Я знал, кто это. Он вошел без стука. Маэльвир. Он был без своих царственных мантий, в простом черном камзоле. Он выглядел… усталым. По-человечески усталым. Этого я от него не ожидал.

Он остановился посреди комнаты, его взгляд скользнул по голым каменным стенам, по моему нехитрому скарбу, и задержался на мне.

— Ну что, варвар, — его голос был лишен привычной насмешки. — Доволен? Посеял в ее душе сомнения. Предложил ей бегство.

Я поднял на него глаза. Во мне закипела знакомая ярость, но я тут же погасил ее. Она была бесполезна.

— Я предложил ей выбор, — ответил я хрипло. — Честный выбор. А ты? Ты предложил ей золотую клетку.

— Я предложил ей мир! — в его голосе впервые прозвучали нотки настоящего, неконтролируемого раздражения. — Власть изменить все то, что она ненавидит! А ты? Ты предложил ей спрятаться. Бежать, как трусливая лань!

— Я предложил ей быть свободной! — я вскочил на ноги, и комната задрожала от моего движения. — Свободной от твоих интриг, от твоих «уроков», от этой вечной борьбы за власть, которая в итоге сожрет ее душу!

Мы стояли друг напротив друга, два самца, два соперника, дыхание которых сбилось от ярости и отчаяния. Воздух трещал от напряжения.

— Ты любишь ее? — вдруг спросил он, и вопрос прозвучал как удар кинжалом.

Я замер. Любовь? Это слово было не из моего лексикона. Оно было для песен и сказок.

— Я… она мне дорога, — выдохнул я, отводя взгляд. — Я обязан ее защищать.

— О, прекрати! — он резким движением руки отмахнулся от моих слов. — Мы оба давно переросли эту ложь. Долг? Обязанность? Ты смотришь на нее так, как смотрит воин на свой дом, который он не даст в обиду. Как смотрит мужчина на свою женщину.

Я сжал кулаки, но не стал отрицать. Потому что это была правда. Горькая, неудобная, дикая правда.