Потом ее пальцы двинулись ниже — к ключицам, к грудной клетке. Она касалась меня так, словно боялась причинить боль, словно я был сделан из хрусталя. И эта осторожность была слаще любого искусного массажа. Я слышал, как изменилось ее дыхание. Оно стало глубже, ровнее. Страх уходил, уступая место чему-то иному. Желанию. Спектакль начался. И я наслаждался каждым его мигом.

Грем

Я стоял в тени, в углу зала, скрестив руки на груди. Рана на плече ныла ровной, глухой болью, сливаясь с той, что сидела глубоко в груди. Десятки пар глаз жадно следили за происходящим в центре. Но мои глаза видели только ее. Только его. Каждый шорох одежды, каждый приглушенный вздох, доносящийся из рядов зрителей, был подобен удару кинжала по моему слуху, заставляя внутренне содрогаться от бессильной злости. Я был островом в этом бурлящем море любопытства и злорадства, и моя тень, отброшенная на стену, казалась единственным убежищем, последним бастионом, где еще можно было укрыть свои подлинные чувства от этих хищных, оценивающих взглядов.

Он лежал на кушетке, как пантера, растянувшаяся на солнце. Расслабленный, властный, абсолютно уверенный в себе. Его кожа, серая и гладкая, как полированный мрамор, казалась неестественной. Она касалась его. Ее пальцы дрожали, скользя по его плечам, по спине. Сначала робко, неуверенно, будто прикасалась к раскаленному металлу. Потом смелее, изучая рельеф мышц. Каждое ее движение было для меня пыткой, каждый след, оставленный ее кончиками пальцев на его коже, прожигал мое сознание, оставляя рубец ревности и горького осознания собственного поражения. Я видел, как подушечки ее пальцев слегка краснели от напряжения, как тончайшая дрожь бежала по ее запястью, выдавая внутреннюю борьбу между долгом и отвращением, а может, и пробуждающимся, запретным интересом.

Я видел, как напряглась ее спина, как сбилось дыхание. Я чувствовал ее страх. Ее стыд. Это было хуже всего. Эта проклятая, предательская искра в ее глазах, когда она смотрела на него. Она пыталась отгородиться, уйти вглубь себя, но его аура, плотная и тягучая, как смола, проникала под кожу, в самые потаенные уголки ее сознания, выманивая наружу чувства, в которых она, без сомнения, сама в себе боялась признать. И он, этот демон в облике короля, прекрасно знал, что творит. Он не просто принимал ее прикосновения — он поглощал их, впитывал, как засушливая почва впитывает первую каплю дождя, и каждой клеткой своего тела требовал больше, больше, еще больше, растравляя ее смятение и подпитывая им свое собственное наслаждение от власти.

Мои собственные пальцы впились в предплечья. Я хотел закричать. Хотел ринуться вперед, отшвырнуть ее от него, стать между ними, закрыть ее собой. Но я стоял. Как статуя. Как истукан, в которого вбили стержень. Этот стержень был моей волей, моим решением, принятым в тишине моих покоев. Он вонзился в самое нутро, сковывая животные инстинкты стальными объятиями долга и выстраданной стратегии. Я глотал крик, чувствуя, как он обжигает мне горло, и этот внутренний пожар высушивал всю влагу в теле, оставляя лишь пепел унижения и ясность ума, наблюдающего за собственным крушением.

Он не шевелился. Лежал с закрытыми глазами, позволяя ей это делать. Наслаждаясь ее смятением, ее неуверенностью. Я видел, как ее дыхание меняется. Робость постепенно сменялась вниманием. Ее пальцы стали двигаться увереннее, сильнее, находя зажимы, узлы напряжения. Она забывала о зрителях. Погружалась в процесс. Она была художником, а он — ее холстом. И это было невыносимо. В этом погружении была интимность. Она изучала его тело, как я когда-то изучал карту предстоящего сражения, выискивая слабые места, точки приложения силы. Но здесь ее сила оборачивалась против нее самой, ибо, познавая его физическую оболочку, она невольно познавала и его сущность, и эта сущность, к моему ужасу, начинала ее затягивать, как водоворот.

Потом он открыл глаза. Их взгляды встретились. В его глазах не было насмешки. Признание. Голод. А в ее… в ее глазах вспыхнуло что-то, от чего у меня похолодело все внутри. Она смотрела, а ее руки продолжали работать на его коже. Он соблазнял. Соблазнял ее не телом. Своей силой. Своим нечеловеческим свойством. И она… она поддавалась. Ее душа, вопреки всему, откликалась на его призыв. Он атаковал на том уровне, где мои солдатская прямота и грубая честность были беспомощны. Он предлагал ей вкус власти, магию, темное знание — все то, что было ей, как существу одаренному, интересно и важно, и против чего у меня не было оружия.