А что чувствовал он? Маэльвир. Что остается в том, кто берет с такой всепоглощающей страстью, когда он остается один? Думает ли он обо мне так же, как я о нем? Или я для него — лишь очередная забава, чья ценность исчерпает себя, когда он добьется полного подчинения? Я вспомнила его слова. Его шепот, касающийся моего уха, когда тело уже не слушалось меня. «Ты — моя». Утверждение. Приговор.

Что он чувствует? Грем. Стоя там, в коридоре, слушая тишину моей комнаты. Что творится в его душе, если в ней вообще есть место для таких слабостей, как чувства? Он ел мою еду, пробовал мое питье, чтобы уберечь меня от яда. И все это — по приказу того, кого он называет господином. Или не только по приказу?

И мое предательское сердце, откликалось на обоих. На изощренную страсть одного и на простую преданность другого. Это было безумием. Это было невозможно. Но это было. Я повернулась на бок и прижала к груди подушку, пытаясь заглушить странное, щемящее чувство. Это было смятение. Сильное, всепоглощающее, пугающее. И самое ужасное было в том, что какая-то часть меня не хотела, чтобы оно заканчивалось. Потому что в этом смятении я была жива как никогда. Разорванная между льдом и пламенем, я горела.

Сон пришел неожиданно, утянув меня в беспокойные глубины, где лица менялись местами, руки переплетались, а голоса звучали то холодно, то горячо, не давая ответа на единственный важный вопрос: кто я теперь и кому принадлежу на самом деле.

Маэльвир

Тени в тронном зале были особенно густы сегодня. Они не просто поглощали свет — они впитывали страх. Он висел в воздухе, густой и сладковатый, как запах гниющего цветка. Десятки пар глаз избегали встречаться с моими. Они уже знали. Слухи в Илирите расползаются быстрее умы.

Я сидел на троне, не двигаясь, позволяя тишине давить на них, сжимая их ничтожные сердца в ледяных тисках. Мои пальцы медленно барабанили по подлокотнику из черного обсидиана. Каждый стук отдавался эхом под сводами, словно отсчитывая секунды до приговора.

Наконец я поднял руку. Тишина стала абсолютной.

— Ко мне, — мое слово прозвучало негромко, но прорезало зал, как лезвие.

Из толпы придворных вышла Лира. Она пыталась держать голову высоко, но ее бледность и легкая дрожь в руках выдавали с головой. Ее аура, обычно такая скромная и застенчивая, сейчас была смятенной, испуганной, пропитанной виной. Она остановилась в нескольких шагах от трона и опустилась в низком, почтительном поклоне.

— Властитель, — ее голос дрогнул.

— Встань, — я не стал заставлять ее ждать. — И посмотри на меня.

Она подняла голову. Ее глаза, широко раскрытые от страха, встретились с моими. В них не было ни капли той лживой нежности, что она демонстрировала Эмилии. Был лишь животный ужас.

— Ты знаешь, зачем ты здесь, — это был не вопрос.

Она сглотнула, пытаясь найти слова, найти оправдание, но под моим взглядом все рассыпалось в прах.

— Властитель, я… я лишь хотела помочь… она была так напугана, я думала, это успокоит…

— Ты думала, что Дурман Теней — это успокоительное? — мои слова прозвучали обманчиво мягко. — Или ты думала, что я настолько глуп, что не узнаю его запах?

Она затряслась, словно в лихорадке.

— Нет! Я… я не знала… мне сказали, что это…

— Перестань, — я прервал ее резко, и она замолчала, будто получила пощечину. — Твое вранье оскорбительно. Для нас обоих.

Я медленно поднялся с трона. Моя тень, удлиненная и искаженная, накрыла ее.

— Ты протянула руку к тому, что принадлежит мне. Ты попыталась отнять это у меня. Ты посмела решать, кто достоин жить, а кто — нет.

Я сделал шаг вперед. Она отпрянула.

— За это полагается смерть. Медленная. Болезненная. На площади, для всеобщего назидания.

По залу пронесся сдавленный вздох. Лира зажмурилась, из ее глаз потекли слезы.

— Но, — я сделал паузу, давая этому «но» повиснуть в воздухе, — я не буду этого делать.

Она открыла глаза, в них вспыхнула надежда.

— Смерть — это слишком просто. Слишком… милосердно для такой как ты, — я продолжил, и в ее глазах погасла, сменившись новым, еще более леденящим страхом. — Вместо этого ты отправишься в Глубины. На соляные копи. Ты будешь работать. Жить в грязи и темноте. И каждый день, поднимая кирку, ты будешь вспоминать. Вспоминать, к чему привело твое безрассудство.