Мои ноги направились к тронному залу, где совет уже ожидал меня. Лира стояла среди других невест, стараясь выглядеть спокойной, но я видел дрожь в ее пальцах, чувствовал ее страх. Я прошел к трону, но не сел. Я остановился перед ними.

— Сегодня было совершено покушение на жизнь одной из избранных, — мои слова упали в гробовую тишину. — Подлое и трусливое. Кто-то решил, что может вершить в моем дворце.

Мой взгляд скользнул по Лире. Она побледнела.

— Но смерть — слишком простое наказание для того, кто посмел оспаривать мою волю, — продолжил я, и в голосе зазвенела сталь. — Виновная будет найдена. И ее ждет не забвение, а… особенная участь. Она станет примером. Напоминанием о том, что происходит с теми, кто играет в игры, правил которых не понимает.

Я не назвал имен. Не представил доказательств. Но мое послание было ясно. Я повернулся и удалился, оставляя их в страхе и догадках. Наказание придет. Но не сейчас. Не так явно. Страх — оружие более изощренное, чем меч. Пусть они боятся. Пусть подозревают друг друга. Пусть Лира каждую ночь засыпает со страхом в сердце, ожидая моего возмездия. Если я ее сейчас уничтожу — появится еще желающая убрать мою фаворитку. Я пока что буду наблюдать. И охранять то, что принадлежит мне.

Эмилия чуть не умерла сегодня. Эта мысль заставляла что-то холодное и тяжелое сжиматься внутри меня. Никто не имеет права угрожать тому, что мое. Никто.

Грем

Маэльвир ушел. Оставил меня в коридоре, с его словами, впившимися в мозг, как отравленные шипы. «Я буду считать, что это ты не справился. И последствия будут соответствующими». Угроза была произнесена без повышения голоса, но она висела в воздухе тяжелее любого горного камня.

Отравили. Кто-то посмел поднять руку на то, что было его. На то, что было… моим по праву крови, если не по закону. Я видел перед собой ее бледное, испуганное лицо, слышал ее прерывистое дыхание, чувствовал отголоски ее паники в собственной груди — ту самую связь, что стала и благословением, и проклятием.

Король спас ее. Эта мысль обжигала, как раскаленное железо. Не я. Он. Его магия вышибала клин клином, его воля встала на защиту ее жизни, когда я мог лишь бессильно метаться в коридорах, чувствуя ее агонию и не в силах помочь.

Я не был ее защитником. Я был ее тенью. И теперь он официально возложил на меня эту роль, превратив мою преданность в ошейник, а долг — в поводок. С рычанием я рванулся с места. Мне нужно было движение. Что-то реальное, во что можно было ее выплеснуть.

Спустился глубже, в самые старые, заброшенные кузнечные подвалы дворца, где даже стражи-дроу появлялись редко. В углу валялась груда старого, поломанного оружия и доспехов, списанных за ненадобностью. Я схватил первый попавшийся обломок клинка — тяжелый, кривой, с зазубренным краем — и обрушил его на наковальню, торчащую из груды хлама.

Удар! Искры посыпались во тьму, огненным дождем. Еще удар! Громкий, бессмысленный. Я представлял себе лицо того, кто посмел тронуть ее. Лиру? Я представлял, как крушу его кости, как рву плоть этим обломком.

— Никто! — удар. — Не! — еще удар. — Тронет! — металл застонал, сгибаясь под бешеной силой. — Ее!

Я рубил, не целясь, вкладывая в каждый взмах всю свою боль, всю свою ненависть — к нему, к себе, к этому проклятому месту, к этим интригам, которых я не понимал и принять не мог.

Клинок, не выдержав, лопнул, отлетевший осколок пролетел у самого виска. Я швырнул рукоять в стену и, тяжело дыша, опустился на корточки, упираясь лбом в камень наковальни. Рана на плече горела огнем, кровь просочилась сквозь повязку, теплые капли скатывались по спине. Бессилие. Оно было горше любой боли.

Дроу был прав. Я не справился. Я был так занят своими чувствами, своей ревностью, своей болью, что не увидел реальной угрозы. Я охранял ее от него, а опасность пришла с другой стороны — из ядовитой улыбки и протянутой руки с «дружеской» помощью. Подлый, трусливый удар в спину. Такое не прощается.

Я медленно поднялся. Дыхание выравнивалось. Он дал мне приказ. Что ж. Я выполню его. Но не так, как он ожидает. Я вытащил из-за пояса тот самый грубый лоскут от ее платья и тот, шелковый. Положил их на наковальню. Они лежали рядом — два разных мира. Две разных правды о ней. Дикая и утонченная. Испуганная и сильная. Та, что нашел я, и та, что создал он.