— Договоренность! — прогремел он. — Но условия будет чертить твой мастер и мой! Чтобы никакие чернильные кляксы не испортили хорошую сталь!

Банкет я едва пережил. Льстивые речи, ядовитые взгляды Шариэль — все это было фоном, белым шумом. Я следил за ней. За тем, как она скромно принимала поздравления, как в ее глазах светилась не гордость, а радость открытия. Истинная, не поддельная радость от понимания, что ее разум, ее знания имеют ценность и силу в этом жестоком мире.

Когда последний гость удалился, я не позвал ее. Я просто подошел, взял ее за локоть — почувствовал, как она вздрогнула, но не вырвалась, — и повел за собой. Она шла, все еще находясь под действием адреналина, ее пальцы слегка подрагивали у меня на руке.

Мы поднялись в обсерваторию. Высокий зал под черным, прозрачным куполом, усеянным хороводом холодных звезд. Я отпустил ее.

— Ты была великолепна, — сказал я.

Она обернулась ко мне. При лунном свете ее глаза казались бездонными, в них все еще плясали отблески недавнего триумфа.

— Я просто говорила с ним. Как с человеком.

— Именно в этом и есть твое искусство. Ты видишь суть. Ту, что другие предпочитают прятать под слоями этикета и лжи.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде читалось ожидание. Ожидание очередной игры, колкости, скрытого унижения. Но сегодня я не хотел игры. Жгучее, новое чувство, рожденное в тронном зале, требовало иного выхода.

— Сегодня ты была не одной из них, — я сделал шаг вперед, заслоняя от нее звезды. — Сегодня ты была королевой. И я желаю обладать не служанкой. Я желаю обладать королевой.

Мои пальцы коснулись ее щеки, не сковывая, а лишь ощущая тепло ее кожи. Затем скользнули к застежке ее платья. Я медленно расстегивал одну крошечную пуговицу за другой. Она замерла, дыхание ее участилось. В ее глазах не было страха. Было поднимающееся желание.

Платье мягко соскользнуло на пол, оставив ее стоять в тонком исподнем, бледную и прекрасную в лунном свете. Я скинул свой плащ, а затем и верхнюю одежду, не сводя с нее глаз. Я привлек ее к себе. Наши тела соприкоснулись. Ее дрожь отозвалась во мне ответной вибрацией. Я целовал ее медленно, глубоко, с чувством. Мои руки скользили по ее спине, лаская, изучая каждый изгиб, каждую трепетную мышцу.

Я опустился на колени перед ней, целуя ее живот, ее бедра, срывая с нее последние преграды. Я поднял ее на руки и отнес к массивному кожаному дивану, стоявшему у самого стекла звездного купола.

Здесь, под холодным светом светил, не было места спешке. Раздвинул ее ножки и опустился туда лицом, вдыхая ее неповторимый аромат. Я исследовал ее все чувствительные точки языком и губами. Я находил места, от которых она вздрагивала, и задерживался на них, даря ей волны нарастающего удовольствия, пока ее тихие стоны не стали мольбами. Затем, я вошел в нее. Глубоко, неспешно, полностью наполняя ее. Она обвила меня ногами, ее руки вцепились в мои плечи, чтобы притянуть ближе.

Я смотрел в ее глаза, широко раскрытые, отражающие целые вселенные. Наше движение было единым ритмом — мощным, неуклонным приливом. Каждое касание, каждый вздох, каждый взгляд был частью этого нового, ослепительного знания друг о друге.

И когда волна экстаза накрыла нас, ее крик был тихим и страстным. Я изрек ее имя, чувствуя, как мое собственное тело разрывается на атомы и собирается заново — уже навсегда отмеченное ею.

Мы лежали, сплетенные, под звездами. Ее голова покоилась на моей груди, ее дыхание постепенно выравнивалось. Моя рука лежала на ее спине, чувствуя под пальцами ровный, спокойный стук ее сердца. Я обладал ею. Полностью. Она, в свою очередь, обладала мной. И это знание заставляло биться мое сердце ответом.

Эмилия

Образ Грох-Тара, смягченного не лестью, а уважением. Звездный купол обсерватории и… он. Маэльвир. Его прикосновения, в которых не было привычной грубости, а было нечто новое — восхищение. От этого воспоминания по коже бежали мурашки. Но сквозь этот вихрь пробивался другой образ. Бледное, испуганное лицо Лиры. Пешки. Так назвал ее Маэльвир. И он был прав. Я видела ее в те дни перед… перед тем, как все случилось. Видела ее нервную улыбку, ее попытки подружиться. Она не была убийцей. Она была такой же игрушкой в чужих руках, как и я.

Мысль не давала покоя. Жгла изнутри. Маэльвир отправил ее в Глубины. Считал это милосердием. Но что такое милосердие для того, кто правит веками? Урок для других. Для него она перестала существовать. А для меня?