Я оттолкнулся от стены и продолжил путь. В голове всплывали обрывки разговоров, случайно услышанных за последние дни. Шепотки за спиной, когда я проходил мимо придворных дам. Их взгляды — оценивающие, любопытные, иногда откровенно насмешливые. Они знали. Они всегда всё знают раньше всех. Их тонкие носы чуют любовь так же остро, как падаль чуют стервятники. Им было весело наблюдать за мной — северным варваром, генералом, который вдруг потерял покой из-за какой-то чужеземки, привезенной королю неизвестно откуда.

Но пусть смеются. Пусть судачат. Их смех — это ветер, который не способен поколебать скалу.

В своей комнате я снял окровавленную повязку и омыл рану. Вода в тазу окрасилась алым, и я смотрел на эти разводы, как смотрят на карту будущего. Каждая капля крови напоминала о том, что я жив. Что моя плоть еще способна восстанавливаться, затягивать раны, делать меня сильнее. Я провел пальцем по краю раны — острая боль пронзила плечо, и я улыбнулся. Хорошо. Значит, нервные окончания целы. Значит, завтра я смогу держать меч.

Посмотрел на свое отражение в поверхности воды в тазу — искаженное, изможденное, но с новым огнем в глазах. Это был уже не отблеск безумства, а ровное, устойчивое пламя кузнечного горна, готового плавить самые твердые металлы и выковывать из них нечто новое, несокрушимое. Я достал оба лоскута — грубый и шелковый. Положил их рядом. Они были разными. Как и мы с Маэльвиром. Как и те чувства, что она вызывала во мне. Он предлагал ей изысканное рабство. Я предлагал… что? Грубую жизнь в горных крепостях? Войны? Лишения? Нет. Я предлагал честность. Верность. И право быть собой. Со всеми ее страхами и силой. И эти два лоскута, лежащие рядом, были символом выбора, который в конечном счете должна была сделать она.

Я долго смотрел на них, прежде чем убрать обратно в тайник. Странно, как простые куски ткани могут вмещать в себя целые миры. Две жизни. Две правды. И ей предстоит выбрать между ними. Или не выбирать вовсе, оставив все как есть, разрываясь между королем и тем невысказанным, что зарождалось между нами.

Я спрятал лоскуты и лег на койку. Завтра будет трудно. Невыносимо трудно. Видеть, как она прикасается к нему. Но я выдержу. Он думает, что ведет игру. Но забыл одну вещь. Иногда побеждает не тот, кто делает первый ход. А тот, кто может выстоять. Кто может ждать. Кто может просто… быть рядом. И когда она будет готова… она сама сделает выбор. А до тех пор я буду ее тенью. И если для этого мне придется делить ее с ним… что ж. Возможно, в этом и есть высшая правда для такой, как она. Не выбирать одного. А найти себя между двумя полюсами — льдом и пламенем.

Эта мысль уже не вызывала ненависти. Лишь странное, горькое спокойствие. Я закрыл глаза. Завтра начиналась новая битва. И я был к ней готов.

Эмилия

Сон не шел. Он кружил где-то на окраинах сознания, но стоило мне начать проваливаться в забытье, как память набрасывалась на меня с новой силой. Ощущения. Холодная полировка стола под обнаженной кожей. Тяжелая, властная ладонь между лопаток. Шепот, врезающийся в самое нутро. И тот самый, предательский, всепоглощающий всплеск, после которого осталась лишь пустота и стыд.

Я ворочалась на постели, сбрасывала с себя одеяло, потом натягивала его снова, зарывалась с головой, пытаясь убежать от самой себя. Но от себя не убежишь. Тело помнило все. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Каждый стыдный, непроизвольный отклик.

Я ненавидела его. Я должна была ненавидеть его! Он унизил меня, поиграл мной, как куклой, заставил потерять контроль над собственным телом.

Но почему тогда, когда я вспоминала его пальцы, по моей коже бежали не только мурашки отвращения, но и… что-то еще? Что-то теплое, щемящее, опасное? Почему память упрямо возвращалась не к моменту боли, а к тому мигу, когда все внутри перевернулось и поплыло, и я перестала быть собой?

Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь болью заглушить тот странный, размягчающий трепет. Это было неправильно. Извращенно. Это был Стокгольмский синдром, промывание мозгов, что угодно! Я не могла… я не должна была чувствовать ничего, кроме ненависти.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в темноту. Где-то там, за стенами моей комнаты, спал дворец. Спали стражи, спали прислужницы, спали придворные, которым нет дела до моей внутренней войны. Спал он. Маэльвир. Интересно, видит ли он сны? И если да, то есть ли в них место для меня? Или я для него — лишь очередная игрушка, забава на несколько ночей, пока не надоест?

Эта мысль обожгла сильнее, чем все предыдущие. Что, если для него случившееся ничего не значит? Что, если я — просто одна из многих, кто проходил через этот зал, через его руки, через его холодный, оценивающий взгляд? Что, если завтра он посмотрит на меня с тем же равнодушием, с каким смотрит на стражников у ворот?

Нет. Не может быть. Я видела его глаза. В них было что-то… собственническое, да. Но и другое. Словно он тоже не понимал, что происходит. Словно я задела в нем струну, о существовании которой он и сам не подозревал.