Тот момент, когда я была на коленях перед Маэльвиром, а Грем стоял сзади, поддерживая меня, его руки на моих плечах… это было единением. Я чувствовала их обоих с такой интенсивностью, что границы моего тела казались размытыми. Маэльвир входил в мой рот медленно, его пальцы сплетались в моих волосах как связующая нить. А Грем… его мощные бедра прижимались к моим ягодицам, каждый его толчок был глубоким и властным, заполняющим все пространство внутри. И в этом двойном проникновении не было насилия — только полное, абсолютное принятие. Они двигались в разном ритме, но их движения дополняли друг друга, создавая странную, совершенную гармонию.

Я боялась, что утром все покажется кошмаром, ошибкой. Что придет стыд, ужас перед совершенным. Но пришел только мир. Тело было тяжелым и расслабленным, каждая мышца напоминала о минувшей ночи приятной истомой. Внутри оставалось эхо наслаждения, тихое, глубокое удовлетворение.

Я медленно, чтобы не разбудить их, повернулась на бок, лицом к Грему. Уткнулась носом в его мощную ключицу. Моя рука сама потянулась к его груди, и я ощутила под пальцами шрамы.

Затем я перевернулась к Маэльвиру. Его кожа была прохладной на ощупь. Я прикоснулась губами к его плечу. Они оба были частью меня теперь. Разными, противоречивыми, но одинаково важными. Мои пальцы скользнули по его изящной кисти, лежавшей на груди, и я почувствовала едва заметную пульсацию — ритм, отличающийся от человеческого, но от этого не менее живой.

Грем пошевелился во сне. Его рука на моей талии сжалась, притягивая меня ближе. Он что-то пробормотал на своем языке — хриплое, гортанное слово, которое прозвучало как «мой». Его тело инстинктивно придвинулось ко мне, и я ощутила всю его мощь, всю готовность защищать.

С другой стороны, Маэльвир, тоже изменил дыхание. Не открывая глаз, он протянул руку и положил ее поверх моей. Утверждая свое право. Наше общее право. Его тонкие пальцы мягко сомкнулись вокруг моей руки.

Я не была больше ни пленницей, ни невестой на конкурсе, ни вещью, за которую сражаются. Я была их. А они — моим. В этом странном треугольнике родилась новая геометрия, где мы все были связаны невидимыми нитями. И эти узы были прочнее любых клятв, данных под давлением обстоятельств.

Впервые с тех пор, как я оказалась в этом странном, жестоком и прекрасном мире, я не хотела просыпаться. Я не хотела, чтобы этот миг заканчивался. Я закрыла глаза, чувствуя их тепло, их дыхание, их защиту. В груди распускалось странное чувство, которое я боялась назвать. Оно было слишком новым.

Я была в руках двух существ, которые стали моей судьбой. И пока их дыхание смешивалось в воздухе вокруг меня, а их тела окружали меня живым щитом, я позволяла себе просто существовать. Без прошлого, без будущего. Только здесь и сейчас, в этом удивительном переплетении судеб, которое казалось одновременно невозможным и единственно верным.

Грем

Я был в кузнице. Помещение было наполнено эхом — отзвуком ударов, застывшим в горячем воздухе запахом металла и угля. Но сегодня я был здесь не для оружия. В руке я сжимал кусок обсидиана. Гладкий, холодный, темный, как ночь в Бездне. Он был тяжелым, почти живым. Я перебирал пальцами его грани, искал в нем… что-то. Тот самый образ, что преследовал меня с того утра, когда я проснулся рядом с ними, и понял, что мир перевернулся.

Раньше мои руки знали только два дела — держать топор и наносить удары. Разрушать. Защищать через разрушение. Я вырезал руны на рукоятях, зазубрины на лезвиях — все для смерти. Никогда — для жизни.

Но сейчас… сейчас во мне сидело иное чувство. Щемящее, незнакомое. Я видел ее лицо — не в бою, не в страхе, а в ту минуту пробуждения. Спокойное. Умиротворенное. С легкой улыбкой, тронувшей губы. И я хотел запечатлеть это. Не на полотне, не словами — у меня не было таких умений. А так, как умел я. В камне.

Это было безумием. Генерал, вождь орков, занятый резьбой по камню. Мои воины бы сгорели со стыда. Но та часть меня, что проснулась рядом с ней, плевала на их стыд. Внутри меня шла своя война — между привычной суровостью и этой новой, хрупкой нежностью, что пустила корни глубоко в душе. И сейчас нежность побеждала, заставляя мои грубые пальцы с их вечными ссадинами и шрамами искать не рукоять меча, а тонкий резец.

Я взял резец. Инструмент был грубым, не предназначенным для тонкой работы. Но я начал. Не думая, повинуясь лишь тому образу внутри. Сначала это были просто удары. Отсечь лишнее. Найти форму. Камень крошился, сопротивлялся. Я чувствовал его твердость, его возраст. Он был старше меня, старше Маэльвира, старше этого города. И я пытался заключить в него миг. Миг ее покоя. Каждый удар молотка по резцу отзывался в моей груди эхом — будто я не просто обтесывал камень, а отсекал от себя старую кожу, огрубевшие наслоения прошлого, освобождая место для чего-то нового.