Я вышел из зала и направился прочь, куда угодно, лишь бы подальше Я не видел дороги. Пятна кровавого тумана плясали перед глазами, но сквозь них проступала одна, выжженная кислотой ревности картина: ее руки на его спине. Сначала робкие, потом — уверенные. Смелые. Ее лицо, озаренное не страхом, а каким-то ошеломляющим знанием, внутренним светом, который загорелся в ней от прикосновения к этой запретной, черной силе. Ее глаза, встретившиеся с его взглядом. И та тишина, что повисла между ними — полная какого-то понимания, которого я никогда не смогу достичь, языка, на котором я не умею говорить. Они говорили. Без слов. Языком прикосновений, языком мурашек на коже, синхронного дыхания и тихого трепета, пробегающего между двумя душами. Языком, которого я не знал, языка, перед которым моя верность, моя грубая сила оказались немы и беспомощны, как рык зверя перед сложной симфонией.

Я дошел до тренировочного плаца, где мы с орками отрабатывали приемы. Он был пуст. Я схватил первый попавшийся тренировочный меч — тяжелый, неуклюжий, тупой кусок дерева, — и обрушил его на деревянного манекена. Удар! Щепки полетели, как осколки моих надежд. Еще удар! Еще! Я рубил, вкладывая в каждый взмах всю свою боль, все свое бессилие. Я представлял его надменное, спокойное лицо. Ее тонкие, чуткие пальцы, впивающиеся в его плоть. Их взгляды, сплетенные в один тугой узел. Но сегодня это не приносила облегчения. Внутри все горело, как адский огонь, выжигая все внутри, но на пепелище оставалась бездонная пустота осознания. Осознания того, что я проиграл битву, которой не понимал, на поле, которого не видел.

Я не могу дать ей того, что дает он. Я не могу говорить с ней на этом языке тишины и намеков, на языке сложных эмоций и интеллектуальных игр. Я — воин. Моя любовь — это защита. Верность. Готовность убить и умереть за нее. Это сила, чтобы прикрыть ее собой от стрелы, чтобы снести голову любому, кто посмотрит на нее косо. Но это — грубо. Просто. Примитивно. Он же предлагает ей что-то сложное. Что-то, что трогает не только тело, но и ум. Душу. Он открывает перед ней лабиринты, в то время как я могу предложить лишь крепостную стену. И ее душа, жаждущая тайн, тянется к лабиринту.

Я опустил меч, тяжело дыша, грудью впитывая холодный воздух. Пот стекал по лицу, смешиваясь с грязью и кровью. Но физическая боль была ничто, сущий пустяк по сравнению с той, что сидела в груди острым камнем. Это была боль от крушения всего моего мира. Он не сильнее меня. В схватке один на один я могу его сокрушить. Он — другой. Иной породы, иной закалки. И она, моя дикая, чудесная, непонятая никем, кроме меня, откликается на это «другое». В нем она видит сложность, а во мне — лишь простую, удобную тень.

Я посмотрел на свои руки. Грубые, покрытые шрамами, сильные только для того, чтобы ломать и крушить. Руки, которые могут держать меч, могут строить укрепления, могут нести ее на себе километры, но не могут пропеть по ее коже ту песню, от которой она замирает с закрытыми глазами. А его руки… его тонкие, длинные пальцы, привыкшие сжимать скипетр, могут приказывать. Могут создавать целые миры одним словом. Могут заставлять ее тело, ее душу петь сложные, многоголосые песни, которых я никогда не услышу и не пойму. С грохотом, от которого содрогнулась тишина плаца, я швырнул меч на землю. Звук эхом раскатился по пустому пространству, подчеркивая мое одиночество.

Бороться? Сражаться? Против чего? Против ее собственной сущности? Против той части ее, что тянется к его сложности, к его власти, к той глубине, которую он ей открыл? Я проиграл. Не ему. Себе. Своей простоте. Своей вере в то, что любовь — это только действие, только жертва, только сила. Оказалось, ей нужны еще и тишина, и намеки, и интеллект.

Я медленно опустился на колени, уставившись в каменную крошку под ногами. Гнев ушел, выдохшись, как ураган, оставив после себя лишь горькую, щемящую, всепоглощающую усталость. Усталость от борьбы с призраком, которого нельзя сокрушить ударом меча. Она не будет моей. Не полностью. Не так, как я хочу, чтобы она принадлежала только мне, телом и душой. Но, может быть… может быть, она может быть нашей?

Мысль, которая раньше вызывала ярость, дикое отрицание, теперь показалась… единственно возможной. Единственным якорем спасения в этом море отчаяния. Не поражением. Компромиссом. Горькой, но необходимой пилюлей. Единственным способом не потерять ее совсем, не быть вычеркнутым из ее жизни навсегда. Он даст ей ум. Власть. Тот самый сложный мир, который манит ее. Я дам ей сердце. Верность. Горячую, простую, как хлеб, преданность. То, чего он, холодный расчетливый правитель, никогда не сможет дать. Он сможет завоевать ее разум, но ее сердце… ее сердце, я чувствовал это в самой глубине своей раны, все еще могло быть моим.

Между льдом и пламенем. Между его холодным интеллектом и моей пожирающей страстью. Это было больно. Унизительно. Это резало по живому, по всем моим понятиям о чести и собственности. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем стать для нее просто воспоминанием, тенью, оставшейся за порогом ее новой, сложной жизни с ним.