Накинув пальто, выхожу из дома. Представитель органов опеки находится в администрации, или как его называют местные жители, «Белом доме». А сам «Белый дом» расположен в центральной части города, то есть в тридцати минутах ходьбы от дома. Городишко у нас маленький, поэтому всё в шаговой доступности.

– Ой, Машенька! – слышу подозрительно знакомый голос, и оборачиваюсь.

Соседка.

– Здравствуй, тёть Ань, – киваю женщине.

– А ты мать навестить приехала? В город её забирать не планируешь? А то она одна, горемычная, совсем ни с кем не общается, – заявляет соседка.

Она всегда была очень общительной и болтливой, а ещё слишком бесцеремонной. Сбежать бы теперь от потока информации, который неизбежно на меня надвигается. Сомневаюсь, что это может быть что-то ценное или значимое. Скорее наоборот, ворох сплетен, слухов и чьих-то домыслов.

Насилу отвязавшись от маминой соседки, в девятом часу подхожу к порогу администрации. В здании оказывается полно народу, так, что приходится протискиваться между стоящими людьми. Кто-то пытается попасть в кабинет МФЦ, а мамочки с маленькими детьми стоят в очереди на получение смеси. Видимо, сегодня как раз день выдачи детского питания.

Я поднимаюсь на второй этаж и с удивлением обнаруживаю, что очереди к нужному мне специалисту нет. Надо же, какая удача.

– Можно? – приоткрываю дверь и заглядываю в кабинет.

В ответ мне кивает женщина средних лет. Она приглаживает идеально уложенные иссиня-чёрные волосы и жестом предлагает присесть.

– Здравствуйте, мне звонили вчера, я Мальвина Остапенко, – достаю из сумочки документы и кладу их на стол.

Брюнетка поднимается с места и берет со стеллажа какую-то увесистую папку.

– Скажите, почему Стефанию хотят удочерить, если она находится под моей опекой? Как такое вообще возможно? – сразу задаю самый важный для меня вопрос.

Женщина перестает копаться в бумагах, складывает руки на столе и снисходительно смотрит на меня.

– Ребёнок, находящийся под опекой, остаётся в базе данных для усыновления, – припечатывает.

– Но как?.. – я недоумённо развожу руками.

Для меня услышанное – настоящая новость, неприятная и шокирующая.

– Таковы законы. Впрочем, у вас, как у родственницы, есть преимущество, однако мы, как представители опеки, должны действовать в интересах ребёнка. И если есть претенденты на усыновление, способные обеспечить наилучшие условия проживания, то выбор очевиден.

Женщина пытается изобразить сожаление на тщательно накрашенном лице, но у неё ничего не получается.

– И что мне делать? – произношу куда-то в пустоту. Сдаваться в мои планы не входит, но и выхода я, увы, не вижу.

– У вас есть неделя.

– Неделя? На оформление всех бумаг, на комиссию и суд? Вы серьёзно? – я разочарованно хмыкаю.

– Ну, конечно же, нет, девушка. Я сказала, что преимущество за вами, как за родственницей. У вас неделя на подачу документов и хотя бы какие-то минимальные действия, которые заставят органы опеки затянуть процесс.

Вскидываю недоумённо одну бровь: это намёк на взятку? Возможно, только я сомневаюсь, что эта женщина может мне помочь и на что-либо повлиять, а значит, придётся искать законный выход из ситуации. Насколько это возможно, разумеется.

Из кабинета выхожу с тяжёлым сердцем. Единственная мысль, которая крутится в голове, это обратиться за помощью к маме. В конце концов, Стефания её родная внучка.

Пока жду маму с работы, навожу дома порядок и готовлю лёгкий ужин из продуктов, которые нахожу в холодильнике. Интересно, чем мама вообще питается, если в доме ничего, кроме гречки и куриной грудки нет?

Напрягаюсь, когда слышу скрип двери и возню в прихожей. Предчувствие неприятного и тяжёлого разговора давит на плечи с такой силой, что я ощущаю физический дискомфорт.

– Ты не уехала? – спрашивает мама так, словно надеялась не застать меня по возвращении с работы.

Да уж, за те месяцы, что я её не видела, замкнутость и нелюдимость только усугубились. Ей не мешало бы обратиться к специалисту, потому что такое поведение не кажется мне нормальным. Но предлагать маме посетить психиатра я не в праве.

– Мы можем поговорить? – смотрю решительно, давая тем самым понять всю серьёзность своего настроя.

– Да, – отвечает коротко и пожимает плечами.

Мы проходим на кухню и присаживаемся за накрытый стол. Я подаю разложенную по тарелкам еду и выжидаю некоторое время, но мама не спешит притрагиваться к пище.

– Мам, – мой голос разрушает густую тишину, – у меня Стешку хотят отобрать.

Ещё несколько секунд молчания, и равнодушный взгляд. Пустой и не сулящий ничего доброго и светлого.

– Я предупреждала, что ты не потянешь, – она, наконец, приступает к еде.

Кажется, просто решила занять себя чем-то, поэтому начала есть мою стряпню.