Неужели мне настолько туго, что от объятия почти незнакомого человека, который оказался симпатичным и моего любимого телосложения, я превратилась в извращенку? Моим гормонам нужно немедленно завязывать с этой ерундой.

Мне следовало помнить, что все здесь, скорее всего, обладали исключительным чутьем. Я расслабилась, живя среди обычных людей так долго. Было приятно иметь тайны и не быть уязвимой и честной все время.

К тому же Сиенна уже уловила мое влечение к нему сегодня.

Если бы я вдруг начала вести себя странно сейчас, все могли неправильно меня понять. Плюс я умерла бы от стыда, выкинь мое тело что-нибудь, что не следовало, рядом с не просто человеком, которого я едва знала, а с родственником моего лучшего друга. Того, кто мог оказаться моим соседом, если бы все сложилось в мою пользу.

Я понадеялась, что он не использовал свой нюх сейчас. В конце концов, волки же не расхаживали целыми днями, нюхая все подряд изо дня в день. Я доподлинно знала, что Мэтти использовал свой нюх, только когда находился дома или в ситуациях, когда он не был уверен в других людях и хотел прощупать их.

К счастью, нос Генри, кажется, не работал во внеурочное время, и спустя миг кузен Мэтти откинулся на пятки, не спуская глаз с Данкана, пока его рука тянулась к моему лицу.

Он еще не закончил с доказательством своей позиции и, по всей видимости, хотел продемонстрировать, что мне тоже было комфортно рядом с ним.

Генри приподнял мой подбородок – а я, словно кукла, позволила ему это, – и, не тратя времени даром, прижался лбом к моей шее. Его движения были медленными. Изменив угол, его нос прочертил линию по стороне шеи прямо за моим ухом. Наконец-то обнюхивая меня, судя по мягким толчкам дыхания, касавшимся моей кожи вслед за его носом… и изо рта…

Если до этого он не использовал свой нюх, то делал это сейчас.

Мне нельзя было покрываться мурашками. Никак нельзя. Это была абсолютно типичная вещь для оборотней. Именно это я предлагала ему сделать несколько часов назад, когда он отказался. Вроде как. Я не была уверена, что раньше, делая это, кто-либо обнимал меня рукой. И уж никто не делал этого так медленно.

– Он всего лишь снова узнает меня, Данки, – объяснила я, изо всех сил стараясь говорить ровно, пока лицо Генри перешло на другую сторону моей шеи. И снова его дыхание. Его щека. Его нос. Все словно клеймо. Я должна была держать себя в руках. Я должна была держать себя в руках и сделала то единственное, что умела. Я начала болтать.

– Мы давно не виделись. Тогда я пахла не так, как сейчас, – пояснила я, когда он наконец отстранился, и в этот миг его лицо находилось всего в нескольких сантиметрах от моего.

Веки Генри были опущены. Губы слегка приоткрыты. Сильная челюсть. Небольшая ямочка на подбородке. Глубоко посаженные глаза в обрамлении тяжелых бровей.

Я подмигнула ему и, прежде чем он успел сказать что-то еще, наклонилась вперед и уткнулась лицом туда же, куда и раньше. Между его плечом и горлом. В то место, которое не только было теплым, но и пахло дождем и каким-то деревом вроде кедра.

Приятно, так чертовски приятно.

Но я не хотела, чтобы Генри узнал об этом. Если только у меня была такая возможность.

– Видишь, Пончик? Друзья, – сказала я своему щенку, как можно незаметнее делая еще один вдох.

Когда я отстранилась, Генри посмотрел на меня из-под все еще опущенных век, но крепко сжав губы.

– Он перестал, – произнес мужчина рядом со мной.

Я и не заметила. Я отсела и снова улыбнулась, надеясь, что улыбка не выглядела такой натянутой, как ощущалась.

– Ты уверен, что не против того, что мы будем здесь жить?

Лицо, которое я не видела десяток лет, застыло, и через миг он сдержанно кивнул.

Со стороны брюк Генри внезапно раздался глухой звонок. Он встал и засунул руку в задний карман джинсов. Прочитав то, что было на экране, он заговорил:

– Завтрак в девять. Осторожнее с ветками. Помощник нашего терапевта сейчас в отъезде, а до ближайшей больницы ехать более часа.

– Ладно.

Генри на секунду помедлил. И только в этот момент я заметила, что он переодел пыльную белую футболку, в которой был днем. Его губа тоже зажила.

Он пристально посмотрел на меня.

– Мне ведь не нужно волноваться из-за тебя, да?

Мы оба знали, что он имел в виду.

Я была такой же и в то же время не такой, как они, и не хотела позволять себе принимать это близко к сердцу. Как-то раз я спросила папу, почему мы жили напротив нашего соседа, если они боялись его, и он ответил:

– Именно по этой причине, Нина. Из-за его присутствия то, что мы любим, находится в большей безопасности, чем где-либо.

– Как так?

Он потрепал меня по голове:

– Мы не единственные, кто боится его.

Теперь я понимала, что он имел в виду. Был страх, и было уважение, а также было нечто среднее между ними. К тому же неспроста единственным поросенком, который выжил, был тот, кто спрятался в домике из кирпича.