От отчаяния, неловкости и печали при мысли о том, что это могло изменить то, что осталось от нашей дружбы после моей настойчивости в тот вечер, у меня свело живот. Я обхватила себя руками еще крепче, как будто это было способно помочь мне не рассыпаться на части, пока я выкладывала фрагмент за фрагментом своей души на его обозрение. В надежде, что я пройду проверку.

Когда эта мысль возникла в моей голове, вена на виске Генри начала выпирать еще сильнее. Он переступил с ноги на ногу. Кулаки под его мышками разжались и сжались снова.

– Мне не нравится то, как ты пахнешь с тех пор, как мы вышли из кухни, – заявил он.

Ну вот опять.

Но прежде чем я успела попросить прощения, Генри раскрыл руки.

Я в недоумении моргнула.

Затем он раскрыл ладони и помахал, подзывая к себе.

Он не выглядел довольным, не выглядел грустным. На его лице не было ни отвращения, ни приглашения, если не считать его ожидающих рук.

Я подняла плечо, которое так же быстро бессильно опустилось.

– Это не обязательно, если ты не хочешь, – полупрошептала-полувыдохнула я.

На его лице возникла настороженность, но его правая рука повторила жест.

– Тебе нужны обнимашки, – прояснил он.

Более сильный человек, наверное, настоял бы на том, что ему и так хорошо. Любой нервничал бы, признаваясь в том, что я только что рассказала Генри. Но я считала себя сильной. Достаточно сильной, чтобы признать, что мне действительно нужно было, чтобы меня обняли. Что я сделала то, что шло вразрез с каждым инстинктом в моем теле, и из-за этого я чувствовала себя уязвимой и, пожалуй, расстроенной.

Но мне нужно было, чтобы меня обняли.

Особенно Генри.

Вот почему я не колебалась дольше секунды: я встала и подошла прямо к нему, скользнув в его руки, которые сомкнулись вокруг меня, словно одеяло из мускулов.

Я позволила Генри обнять меня. Прижать к себе. Позволила ему успокоить мое волнение своим кедрово-дождевым запахом и кипучей энергией, которая исходила от его тела и души и в каком-то смысле была сильнее моей.

Лидером и защитником – вот кем он был.

И, крепко обнимая его в последний раз, ведь я поклялась себе, что он будет последним, правда-правда – я больше не собиралась думать об этом, – я пожелала, чтобы он был моим.

Пожелала, чтобы все было иначе.

Пожелала…

Раздался знакомый звонок, и я первой отстранилась. Глаза Генри на миг встретились с моими, а потом он целых пять секунд смотрел на свой экран, после чего произнес:

– Погоди. – Его брови сошлись на переносице. – Мне нужно ответить.

– Да, конечно.

Он провел пальцем по экрану и, приложив телефон к щеке, ответил:

– Генри.

Я развернулась и уставилась в окно над мойкой, притворившись, будто не слушала, что он говорил, фразы вроде «да», «кто-нибудь подойдет» и «вы хотите, чтобы это сделал я?». Так что, когда он положил трубку, я уже представляла, что к чему.

Только я не ожидала, что он скажет:

– Мне нужно кое с чем разобраться. Хочешь со мной?

«Да» вертелось на кончике моего языка, в моем сердце. Это была его оливковая ветвь. Его способ сообщить мне, что все было в порядке.

Но я не знаю, кто из нас больше удивился, когда я ответила:

– Ступай один.

Судя по выражению его лица, я с таким же успехом могла врезать ему в живот.

– Может, в другой раз. Но спасибо, – поспешила добавить я, выжав из себя улыбку, которая не была искренней, и он наверняка понял это.

Правда была в том, что я не стыдилась своих чувств к нему, но это значило, что я должна быть окончательно и бесповоротно реалистичной в том, что происходило между нами.

Я напомнила себе, что уже пыталась добиться своего. Достаточно говорила об этом. Достаточно желала этого.

Но только оттого, что ты очень сильно желаешь чего-то, это не значит, что ты получишь это.

Что означало, что теперь мне нужно было придерживаться плана Б.

Не то чтобы я знала, в чем он заключался… кроме того, что в нем не было Генри.

Я складывала вещи в прачечной клуба в окружении пяти стиральных машин и стольких же сушилок, когда услышала, как кто-то спешно шагал по коридору.

Не так быстро, как оборотень, но достаточно быстро.

Я не могла учуять его магию, а здесь был только один человек, с которым я успела познакомиться и который походил на меня в этом плане, – скрытный подозрительный старейшина, который жил этажом ниже.

Я как раз положила темно-синие шорты, сложенные пополам, на кучу других штанов, когда в дверях появился Франклин. Мне хватило полсекунды, чтобы испугаться выражения его лица. Это была смесь неловкой гримасы и обеспокоенности, которая стала еще мрачнее, когда мы встретились глазами.