– Да все нормально. – Я отмахнулась от него. – Одна женщина. Но именно по этой причине я так долго держалась подальше от других людей. Потому что я не знаю, как они отреагируют, и я не могу злиться на них за то, что они боятся меня. Я даже больше не использую свою магию, чтобы рассматривать огоньки людей, только в крайнем случае. Я могу увидеть, если человек серьезно болен – смертельно болен, – и это ужасно. Цвет меняется, пламя становится таким слабым… Все это кажется мне каким-то вмешательством в чужую жизнь. Кажется слишком личным, чтобы кто-то видел такое. Знал подобное. Возможно, я трусиха и, возможно, однажды изменю свое мнение, но я не хочу знать, когда кто-то умирает.

Когда я призналась в этом, мое лицо начало гореть, ведь я дала ему все основания сторониться меня, как это делали многие другие. У меня даже чуть защипало глаза, когда я подумала о том страхе, который видела во всех тех людях до этого. Когда я подумала о том, насколько сильно меня печалило знание того, что кто-то приближался к концу своей жизни.

– Я не хочу никому причинять боль.

Мой голос сорвался, и мне пришлось сглотнуть, чтобы вернуть его, злясь на то, что он все равно не зазвучал как обычно.

– Я хотела бы, чтобы во мне этого не было, но оно есть. Знаешь, я пыталась смириться с этим. Вот такая я. Я могу игнорировать эту магию, но знаю, что она там. Я просто… Подумала, что тебе стоит услышать это от меня, а не от этой сволочи.

Вена на его виске запульсировала, а его челюсть стала еще более четко выраженной.

– Ты знаешь, что дети ненавидят его? Даже Фиби упоминала, что он уже давно вел себя как придурок. Ему хватило наглости поднять голос на Агнес, – выболтала я.

Генри просто стоял и сердито смотрел. Не было ни одного отчетливого намека, на что или на кого он злился: на меня из-за того, что я сделала, на тот факт, что никто не сказал ему, насколько большим козлом был Дом, или на Дома за то, что он был Домом.

Или на меня за то, что я была сама собой? Одна мысль об этом разбила мне сердце, и мои глаза снова защипало. Но ничего не поделаешь, и, даже если бы потом мне пришлось плакать, я собиралась высоко держать голову. Извиняться за свою магию было бы равносильно извинению за то, что у меня не голубые глаза. Разве не так я сказала бы Данкану, если бы он стал переживать из-за того, как выглядел и кем был?

Даже если Генри не мог полюбить и ценить меня, это же не значило, что этого не мог сделать кто-то другой.

Генри поднял руку, провел ею по лицу, а потом пронзил меня таким взглядом, от которого мне захотелось съежиться. Его голос был хриплым.

– Во-первых… – начал он, и я собралась с духом, – с тобой все в порядке. Мне нужно повторить это еще раз?

Я задержала дыхание и покачала головой.

Это было только начало.

– Из всех людей уж ты-то должна знать, – он сурово глянул на меня, и я не шучу – сурово, – без жизни не может быть смерти, Нина.

Я сглотнула и посмотрела на него, желая выслушать до конца, но слишком боясь. Я боялась, что он мог разбить мне сердце, сам даже не осознавая этого. Не намеренно. Боялась, что он мог заставить меня сомневаться в себе еще сильнее, чем я уже сомневалась большую часть своей жизни. Боялась, что он мог заставить меня пожалеть о переезде сюда, а я не могла позволить себе такие чувства.

Но он уже разошелся и продолжал, снова скрестив руки на груди и сжав кулаки под мышками.

– Нам необязательно говорить об этом прямо сейчас. До этого я не имел права расспрашивать, но сейчас спрошу. Расскажи, что именно произошло с теми людьми, которые пытались похитить Данкана.

Проклятье. Мне следовало знать, что он захочет знать подробности. Я тоже захотела бы.

И из всей той туфты, о которой я рассказала, он захотел сосредоточиться именно на этом? Но я не то чтобы могла поспорить с ним. Я откинулась на спинку и, прижав руки к груди, рассказала ему.

Я рассказала ему о стоянке в Орегоне и о группе мужчин с обсидиановыми браслетами, которые подошли, когда Данкан справлял нужду.

Я рассказала ему о том, как они подкрались сзади и схватили меня за шею, приставив нож к горлу, а потом схватили моего мальчика, пока он делал свои дела.

Как я гасила, гасила и снова гасила, не в полной мере, но достаточно, чтобы нож скользнул по моей коже.

Затем я рассказала ему о том, как почти то же самое произошло снова примерно через неделю, уже на другой стоянке для автофургонов, в сельской местности Южной Дакоты. Вместо ножа у них был пистолет. Вместо трех мужчин было двое.

Я погасила еще одно пламя, а потом еще одно.

Рассказывая Генри об этом, я наблюдала за его лицом. Оно оставалось невозмутимым и хмурым. Единственным было движение его кадыка. И только после этого, после того как он моргнул в конце моей истории, Генри пробормотал:

– Ты сделала то, что должна была, чтобы защитить своего мальчика. В этом нет ничего постыдного.

Я пожала плечами, зная, что он прав, и не жалея о своих поступках, но все равно жалея о том, что поставила нас в такое положение. Вероятно, мне придется время от времени думать об этом до конца своей жизни. Но я ведь не заставляла тех людей делать то, что они сделали.

От этого я не чувствовала себя лучше.

К тому же, пока Генри просто стоял и молчал, я пожалела, что мне пришлось рассказать ему обо всем.