— Квантовый резонанс достиг пика! — прогремел Крогг от энергетической развязки. — Обе системы качают в одну точку между реальностями! Там формируется пространственно-временная сингулярность!

Воздух над пирамидой — в фокусе, где сходились оси обоих стабилизаторов, — начал искажаться. Сначала как марево над раскалённым камнем. Потом сильнее, гуще, темнее.

А потом реальность разошлась.

Не взорвалась, не треснула — разошлась, как расходится ткань по шву: в воздухе открылась вертикальная щель с рваными, пульсирующими голубым светом краями. Из неё не било ни светом, ни ветром. Из неё смотрела глубина — такая, от которой глаз отказывался определять расстояние, потому что расстояние там не имело смысла.

И из этой глубины в наш зал шагнули они.

Их было семеро — хотя «семеро» было лишь удобной ложью восприятия: контуры высоких бесплотных фигур, светящихся изнутри холодным белым светом, непрерывно текли, множились и сливались, словно существа не могли — или не считали нужным — держать стабильную форму в нашем убогом трёхмерии. Они находились здесь и не здесь одновременно; я видел их и в зале, и, каким-то невозможным вторым зрением, на проекции человеческой лаборатории — тех же самых, в двух местах сразу, в наглое нарушение всякой локальности.

Вой систем стих. Пирамида продолжала вращаться, но беззвучно, словно звук изъяли из мира за ненадобностью. Сотня учёных Сидера-Прайм застыла между рабочими станциями.

— Наблюдатели, — выдохнул я.

Я узнал их мгновенно и безошибочно — по описаниям из трёх миров, по теням из собственного сна, по неподвижным точкам среди ветвящихся вероятностей. Те, кто не ветвится, потому что смотрит. Садовники с секаторами. Вот они, явившиеся лично.

Одна из фигур выдвинулась вперёд — не шагнув, а просто оказавшись ближе. Голос возник сразу у всех в головах, минуя воздух и уши, и это был не голос, а концепция, отпечатывающаяся прямо в нейронах:

«Вы вмешались в структуру Эксперимента без санкции. Это неприемлемо».

Вместе со словами пришли образы — непереводимые, избыточные для смертного восприятия: я видел-ощущал-понимал устройство квантовых процессов на уровне, где наша лучшая математика выглядела детскими каракулями на полях настоящего текста. Секундное прикосновение к этому знанию вызывало восторг и тошноту одновременно.

Я заставил себя сделать шаг вперёд. Потом второй. Оба дались, как подъём под тройной гравитацией.

— Ваш Эксперимент стал нестабильным, — сказал я вслух, потому что говорить вслух было единственным способом остаться собой. — Каскад уничтожит все ветви до единой. Мы восстанавливаем исходную конфигурацию — стабилизируем оригинальную линию.

«Исходная конфигурация не предполагала вашей осведомлённости о структуре мультивселенной, — концепция-ответ была ровной, как стерильный стол. — Осведомлённый субъект — непредвиденная переменная. Непредвиденные переменные подлежат устранению».

Фигура подняла то, что на одно милосердное мгновение притворилось рукой.

И я начал заканчиваться.

Это не было похоже ни на боль от раны, ни на боль перехода. Меня разбирали — на квантовом уровне, аккуратно и необратимо, как разбирают формулу, вычёркивая члены: каждая клетка, каждый атом, каждая связь между ними по очереди переставали быть обязательными. Я ощутил, как истончается сама когерентность моего сознания, как мысли перестают держаться друг за друга…

— НЕТ!

Крик Эрр’Шайна донёсся до меня сквозь распад — далёкий, как с другого берега. Краем гаснущего зрения я увидел, как он бросается к главной консоли, сшибая кого-то с дороги:

— Гелиос! Протокол «Омега»! Активируй!

И семь процентов вероятности исполнились.

Зал вспыхнул. Вокруг меня — и, расширяясь, вокруг командного возвышения, вокруг пирамиды, вокруг всего зала — развернулся мерцающий купол: щит, сотканный из слоёв, которые я узнавал один за другим, как узнают почерки друзей. Гранёная квантовая броня, повторяющая структуру панцирей Улья. Глухое, глубинное экранирование подводных городов Тхаал’Вурра. И поверх всего — живая, дышащая адаптивная мембрана, растущая и перестраивающаяся под ударом, как лес Древних перестраивался под ветром.

Три погибающих мира держали надо мной щит руками моего же ИИ.

Распад остановился. Связность сознания хлынула обратно — с такой болью, словно в отмороженную конечность возвращалась кровь. Я устоял на ногах только потому, что падать внутри щита было некуда: пространство под куполом «Омеги» держало плотно, как ладонь.

Наблюдатели остановились. Все семеро — или все один, семикратно выраженный, — обратили ко мне то, что заменяло им внимание, и я физически ощутил, как это внимание сменило категорию: с «устранить» на «рассмотреть».

«Интересно, — концепция-голос впервые окрасилась чем-то помимо стерильности. — Ваша итерация демонстрирует незапланированную адаптивность. Синтез защитных парадигм четырёх несмежных ветвей. Это заслуживает изучения».